— По какой схеме будем разгребать это всё?

— А сам что предложишь? — спросил я и кратко обрисовал ситуацию.

Алексей некоторое время подумал и предложил вариант:

— Если Ваш друг остановился тут инкогнито, и Вы хотите сохранить в тайне его пребывание в отеле, то мы можем поступить так: этого старика, которого Вы убили, выдать за нашего гостя. А далее можно ничего особо и не придумывать. Есть те, кто на него напал. Вот они на полу лежат. Есть раненая охрана отеля. Старика и остальных убитых в морг, раненых в больницу. Прятать никого не нужно. Охрана отеля пострадала, выполняя свои обязанности. Старик уже ничего никому не расскажет. Дело закроют. Наши ребята и Вадим получат благодарности и выплаты по страховке. Как и семьи погибших. Нас тут всех страхуют в обязательном порядке.

План был хорош, и всё в нём было замечательно, кроме одной мелочи. В эту схему никак не укладывался выживший помощник Соскинда. Это было слабое место. Парень мог всё испортить, дать показания в полиции или КСК, рассказать о произошедшем своим товарищам.

Надо было принимать очередное важное решение. И оно было нелёгким. Нельзя сказать, что это был единственный вариант, но он нас устраивал. Искать другие, не было ни времени, ни желания. Как бы мне ни было трудно, как бы ни противилось всё моё естество такому поступку, напоминая, что к раненым врагам следует проявлять сострадание, но это действительно был оптимальный вариант. И немного утешало то, что, во-первых, я это делал не ради мести или удовольствия, а во-вторых, это не мы пришли к этим ребятам домой.

— Колян, — я обратился к другу, внимательно слушающему мой диалог с Алексеем. — Ты всё слышал. У нас есть небольшая проблема — выживший с той стороны. Я не могу приказывать…

— Не проблема, — перебил меня друг.

— Только не надо шуметь, мало ли, — я кивнул на приехавших врачей.

— Понял, — Колян достал из-за пояса нож и отправился в комнату с ранеными.

Я в очередной раз отметил, с какой лёгкостью мой товарищ пошёл убивать. В этой ситуации он действовал нам во благо, и не мне было его за это осуждать, но всё равно такое спокойствие и невозмутимость немного пугали. Особенно в свете постоянно висевшего квеста на разгадку какой-то неизвестной тайны Николая Кабанова.

И как я ни старался сразу же переключиться на другие дела, на душе сделалось тяжело от того, что я вынес выжившему парнишке смертный приговор. Чтобы как-то успокоить совесть, лишний раз напомнил себе, что это не я отправил беднягу в номер к Соломонычу, и что он сам пришёл сюда убивать. Легче особо не стало, поэтому я пошёл к раненому другу, чтобы просто переключить свои мысли на другое.