каких-нибудь гостей дождаться. Собираемся и убираемся. Делите пирог. — А по сколько брать? — Пашка окинул ящики оценивающим взглядом. — Говорили же уже — сколько унесете. Только ты уж не надорвись во славу мировой революции. Не передумал финансовую помощь угнетенным пролетариям оказывать? — Мировая революция — дело стоящее, — твердо сказал парень. — Я никого силком не агитирую, поскольку дело личной сознательности. Вы, Екатерина Георгиевна, финансы своему руководству предназначаете, я — своему. По-честному? — По-честному, — согласилась Катя. — Только по-глупому. У меня свои резоны, а ты бы о своей будущей личной жизни подумал. Ну, дело твое. Герман Олегович, вы что на меня так уставились? Мне оружие снять? Все пули в затылок опасаетесь? Уши у прапорщика немедленно заалели: — Никак нет, госпожа командирша. Пули я не боюсь. К тому же считаю сие золото бесчестно уворованным у Российской империи и присваивать его не имею ни малейшего желания. — Весьма гордо прозвучало, — скривилась Катя. — Кому изволите свою долю презентовать? Российской империи уже нет. Царь убит, Министерство финансов разбежалось. Кого в правопреемники назначите? Генерала Деникина? Адмирала Колчака? Имеется еще Врангель, Родзянко. Да, гражданин Керенский где-то за бугром шляется. — Достойных личностей не вижу. Поэтому долю свою брать просто не буду, — Герман демонстративно отвернулся. — Вы, братцы, уж извините, один глупее другого, — с досадой сказала Катя. — Кто-нибудь разумный, с нормальными человеческими идеями, у нас есть? — Я с нормальными, — сказала Вита и с вызовом сверкнула глазами в сторону парней. — Вы меня хочь корыстной жидовкой называйте, хочь как. Я в семье последня осталася. Мне жить потребно, дом иметь, белье чистое. Да, вот такая я. А вам, Герман Легович, стыдно должно быть. Що ваша мама сказала бы, если бы узнала, що вы голый-босый вмирати собрались? У Пашки хоть семья есть и сказка дурацка. А вы за що бедствовать собралися? — Вита, только учить меня не нужно, — с некоторой даже угрозой пробурчал прапорщик. — А кому ж ще вас учити? Тут все при делах-заботах. Только вы да я як огризки. Що, мне и слова вам не сказати? — Слово можно, — буркнул Герман. — А тысячу ни к чему. Я твою мысль вполне уловил. Желание твое спокойствие и достаток обрести ни в коей мере не осуждаю. Но уж как-нибудь самостоятельно решу, как мне самому поступать. — Та разве я спокою хочу⁈ Мне за вас обидно. Катя наблюдала с интересом. Оказывается, Витка свой жгучий глаз на прапора положила. Ну и правильно.