— Вот как, у нее спросить⁈ Захотел меня унизить, корнет⁈ — она глянула на меня так, что я почувствовал, будто нечто толкнуло меня назад.

— Нет, просто даю понять, что мои отношения с кем бы то ни было — это мое личное дело. И еще, дело моей невесты, которую я люблю еще за то, что она очень понятлива и терпелива, — говоря это, я подумал, насколько непроста эта Наташа и даже где-то посочувствовал ее мужу — Рыкову.

— Все бы так, но я терпеть не могу двуличных людей. Мне за твою очень терпеливую Ольгу обидно! — негромко сказала Бондарева, чтобы наш разговор не слышал Бабский.

— Я не двуличный, ваша милость. Если есть сомнения в правдивости моих слов, то вот эхос, — отстегнул его от ремня. — Здесь номер Ковалевской. Только Ковалевской. Можешь высказать ей все свои подозрения относительно меня. И на этом закончим этот крайне неуместный и никому не нужный разговор.

Признаться, Наташа меня удивила. Удивила еще больше, чем Гера. Не знаю, что сегодня нашло на женщин вокруг меня. Только Элизабет оставалась образцом спокойствия и надежности.

— Они толком ничего не знают о Харисе, господин Макграт, — сообщил Бабский, когда я закончил разговор со штабс-капитаном. — Сказали примерно то же, что и тот, как его там, Танос. Мол, богатый, торгует всяким запрещенным. Кстати, еще контрабандой с нашими российскими логическими модулями. Сладкий Харис, разумеется, его прозвище, на самом деле он — господин Флетчер.

— И если нам на Элисан, то идем туда, — добавила Стрельцова, указав в сторону мелькавших в темноте огней. — Думаю, это недалеко. Пешком минут за тридцать-сорок дойдем.

— На, поставь мне карту Лондона, — я протянул Бабскому свой эйхос, обозначая этим еще большее доверие к поручику.

Мы двинулись в указанном Элизабет направлении. Впереди я с Элиз, следом наш веселый пудель, и за ним с большим отставанием Наталья Петровна. Она явно была чем-то озадачена и настроение у нее испортилось окончательно.

Когда мы прошли два перекрестка, я остановился и сказал ей приказным тоном:

— Не отставать! Следовать рядом с Сэмом!

Возможно, моя не слишком милая интонация и эти по-военному холодные слова всерьез задели Бондареву. Она встрепенулась и ускорила шаг. Вскоре нагнала меня, и тихо произнесла:

— Я хочу кое-что сказать. Наедине.

* * *

Когда графиня открыла глаза, она не сразу поняла откуда в комнате это странное свечение. Прежде похожее явление она видела несколько раз, и всегда оно было связано с Сашей и появлением Артемиды. Однако память Елецкой сейчас была так скупа, сама графиня настолько расслаблена, даже обессилена, что ей хотелось просто сидеть в полудреме. В этом затянувшемся умиротворении спокойный голос Геры прозвучал громче громового раската: