Мое тело лежало в той самой позе, которой я его оставил, покинув его. Надо заметить, когда я доверял его Бондаревой, то вело оно себя менее спокойно — были заметные перемещения, изменения позы. Прежде, чем соединиться с ним, я завис на пару минут над кроватью, как бы приноравливаясь, чувствуя, струящиеся в нем жизненные токи, и думая. Думая, что как бы не было легко без физической оболочки, какие бы выгоды не сулила свобода от нее, я люблю свою человеческую плоть. Да, она изначально принадлежала Саше Елецкому, но жива она только благодаря мне. Теперь это тело, и я забочусь о нем ничуть не меньше, чем прежний хозяин.

Родерик, конечно, уже знал, что я вернулся. Мне оставалось лишь нырнуть в свое тело, перехватывая каналы управления, надеть эту теплую плоть как костюм, что я и сделал.

От ужина Талия и князь отказались — их ждал Евклид Иванович, ведь сегодня после полудня истек десятидневный траур, и барон решил позволить скромную вечеринку, которые у Евстафьевых случались особо часто.

Когда я вместе с Бабским спустился в столовую, то увидел неожиданную картину: Ксения стояла у окна, что-то рассматривая на освещенной фонарями улице, а стол накрывала виконтесса Ленская, облачившись в светло-голубой передник. Актриса неумело раскладывала столовые приборы, затем взялась за тарелки, стоявшие стопкой. Увидев меня встрепенулась и… Послышался звон разбитой тарелки.

— Мамин любимый сервиз, — констатировал я, глядя как еще пляшет на полу крупный обломок китайского фарфора.

— Саш, ну прости. Я куплю такой же! — она поспешила ко мне навстречу.

— Ваше сиятельство, будьте милостивы! Если у девушек дрожат руки при вашем появлении, то это нормально. Дрожащие руки лишь подчеркивают трепетное отношение к вам, — вставил свое слово Бабский и направился к дивану.

— Вообще-то я шучу. Сомневаюсь, что для мамы посуда представляет особую ценность. Ты чего так вырядилась, метишь на место Ксении? — я поправил кружева на ее декольте, борясь с искушением потрогать манящие холмики.

— А ты бы меня взял? — актриса сейчас играла, напуская смущение и этакую девичью скромность, отводя глаза. Но я-то знал: эти прекрасные, светло-голубые глаза могут смотреть в мои без тени смущения, даже когда Ленская стоит передо мной совсем раздетой.

— Мы это позже обсудим. Где Элизабет? — спросил я, хотя уже догадался где по звону посуды и аппетитным запахам с кухни.

— Готовит ужин. Меня не допустила — сказала накрывать на стол. Мы хотели тебя порадовать, сделать все сами без служанок и повара. А у тебя все там… — виконтесса махнула рукой в сторону открытого окна, — все нормально прошло?