— Вы говорите о синематографе? — при этом рассудив, что слово «синема» — греческое, коих в русском языке много и оно должно быть принято благосклонно, поскольку у нас с эллинами большая культурная общность, включая богов.

— Что, Александр Петрович? — не понял Романов.

— Синемо-графия, — произнес я, несколько меняя известное мне слово. — Это как бы ожившие фотографии. Полагаю, эти технические хитрости скоро превратятся в очень важное. Такое же важное, как театральное или художественная живопись. Эти творения будут смотреть на мониторах коммуникаторов и больших экранах миллионы зрителей. Говорю вам как маг, имеющий кое-какую связь с иными мирами и знающий об этом явлении. Полагаю, назвать изобретение оренбургского инженера словом «синематограф» или просто «синема» будет вполне уместно, — сказал я, замечая, что глаза Ленской полны интересом. Вот только я пока не мог понять, этот интерес от общения с Романовым или все же вызван моим вступлением в их беседу.

Элиз, явно не слишком понимая нас, просто пила чай, с милой улыбкой поглядывая то на цесаревича, то на Ленскую, но гораздо чаще на меня.

— Синема… Синемография… — протянул Денис Филофеевич, словно пробуя новые слова на вкус. — Мне нравится. Хорошо звучит. Вы на самом деле думаете, будто технические хитрости с ожившими картинками могут превратиться в искусство равное театральному?

— Я в этом убежден. Судите сами: в самом большом театре зрителей может собраться много тысяч зрителей, но их числу есть предел, при сем не очень большой. А если ту же театральную постановку записать средствами синемографии и выложить в нашей имперской сети, то ее увидит вся империя. Если вы, как будущий император, окажите этому явлению поддержку, то синема из игрушки быстро превратится в новый востребованный вид искусства, — сказал я, и тут же пожалел о сказанном.

— И Светлана Игоревна сможет блистать не только в нашем императорском театре, но и синемографии. Также, госпожа Ленская? — Романов снова взял ее за ладонь, и тем самым царапнул мое сердце.

Ревнив ли я? Да, очень! Как Астерий, я могу легко отбросить эту глупость, устроенную в общем-то на обычном эгоизме. Но я этого немерено не делаю, по вполне понятным причинам — о них говорил много раз. Сейчас у меня был острый соблазн, встать — именно встать, отодвинув чайную кружку — и сказать цесаревичу: «Светлана — моя женщина. Денис Филофеевич, прошу учитывать это и сейчас, и в дальнейшем». Однако, я решил сначала поговорить с Ленской, ведь слишком многое зависело от нее. И дело не только в Романове.