Заметив мою реакцию, наставник, отложив в сторону записи, проговорил:

– Скажи мне, Сара, разве даэвы не злятся или не испытывают раздражение?

– Почему вы…

– Всегда ли окружающие скрывают эти свои эмоции? – продолжил Цецилий, не позволяя мне договорить. – А когда они, не сдержавшись, вымещают на окружающих своё раздражение, разве это не приносит остальным беспокойство?

Теперь я понимала, к чему он клонит. Я молчала, обдумывая новую точку зрения. Она в некотором роде поразила меня, ведь я никогда не думала о своём даре в таком ключе. Да, моя ситуация отличалась. И сравнение наставника всё же порождало бурю сомнений, но мне требовалось время, чтобы понять причины. Моё нежелание принять нечто новое, дающее мне оправдание? Или же пример учителя совершенно не отражает действительность, и поэтому я с ним не согласна?

– Тогда я могу не приходить? – спустя почти минуту молчания всё же спросила у него.

– Нет. Приходить ты обязана, – ответил он, будто решив окончательно меня запутать.

– Но для чего?

– Мы будем разговаривать.

После его слов я вновь задумалась, решив, что чего-то не понимаю. Ведь у любых поступков есть логика, её не может не быть. Но в тот момент я никак не могла её отыскать. И нашла ответ не сразу – мне понадобилось чуть больше месяца, чтобы понять специфику наших занятий.

Они дарили некое умиротворение, словно рассказав о своих мыслях, я заставляла их успокоиться. Что-то отдалённо похожее я испытывала рядом с Мораном. Немного. Словно мысли и эмоции раскладывались по полочкам.

Вот и в этот раз наша беседа выдалась будничной. Почти привычной, хотя я всё ещё была немногословна. В руке лежал кожаный шнурок с ограничителем моего дара. Кристалл имел насыщенный тёмно-фиолетовый оттенок. Всегда, когда я смотрела на него, то вспоминала о Ларак. Без этой вещицы эмоции подруги стали для меня открыты, и я вспомнила, насколько они могут быть яркими. Если Айвен переживала, я понимала это с довольно далёкого расстояния. В последнее же время дэва была подавлена. Она умело этого не показывала – не будь у меня дара, не догадалась бы. Кажется, что-то понимала Сильфа, которая, будучи эмпатом, любила прикасаться к другим и использовать свой дар без чужого разрешения.

– Я забрала его у неё. Ограничитель дара – это акт доверия. Думаю, я не совсем честна. Меня беспокоит то, что я чувствую других, и это приносит им беспокойство, но в то же время я привыкла проверять окружающих, – произнесла я медленно, сидя напротив наставника.

Когда я что-то рассказывала, то никогда не называла имён или чего-то конкретного, а наставник практически не выходил из своего кабинета и у моего года обучения занятий не вёл. Возможно, именно это позволяло мне немного расслабиться, хотя несколько месяцев назад, когда всё только началось, Цецилий был тем, кто разговаривал. Этот мужчина рассказывал о себе всё так, словно рассказывал о грехах в молитве Светлой богине. И теперь я даже знала о том, как в возрасте пяти лет он однажды стащил ценную мазь из запасов врачевателя из-за того, что она обладала розовым оттенком, показавшимся ему удивительным. После он использовал эту самую мазь для лечения ранки дерева – так он называл места без коры со смолой. Средство, хранящее в себе знания врачевателя, несколько особых трав и магических печатей, уже на следующий день помогло деревьям вырасти, стать толще и возвыситься над всем остальным лесом.