в карманах. Зик, единственный, кто вышел из этой переделки с безупречной репутацией и чистой, блестящей чешуёй, бежал рядом, высоко поднимая лапы над мокрыми корнями. Его хвост, обычно гордо задравшийся, теперь был прижат к земле, а золотые глаза смотрели на моё плечо с нескрываемым, почти трагическим ужасом. — Даже не думай, — прошипел он, когда я инстинктивно протянула руку, чтобы подсадить его на привычное место. — Я предпочитаю ходить. Пешком. Через колючки. Через гниль. Через лужи с неизвестным содержимым. Чем хоть на секунду коснуться этой… этой засохшей глиняной брони. Моё достоинство не выдержит такого испытания. Моя чешуя не выдержит такого издевательства. Я усмехнулась, но звук вышел тихим, хрипловатым от пересохшего горла. Не стала настаивать. Понимала. Кейн шёл впереди. Он не оглядывался часто. Но каждый раз, когда делал это, его взгляд задерживался чуть дольше, чем требовалось. Он смотрел на меня. На мои руки, сжимающие ветку, чтобы не поскользнуться. На лицо, покрытое трескающейся грязью. На губы, слегка пересохшие, но всё ещё помнящие его поцелуй. В этих мгновениях тишина между нами наполнялась чем-то густым, сладким, тягучим. Мы не говорили о том, что произошло в трясине. Не нужно было. Слова уже были сказаны. Теперь оставалось только привыкать к новой реальности. К тому, что его рука, когда он подавал мне широкую лиану для опоры, задерживалась на моей ладони чуть дольше. К тому, что его дыхание смешивалось с моим, когда мы пробирались через узкий проход между валунами. К тому, что я больше не боялась этого тепла. Я тянулась к нему. Кристалл в сумке пульсировал сильнее. Не тревожно. Настойчиво. Ровный, тяжёлый гул, который отзывался в запястьях, в ключицах, в кончиках пальцев. Он тянул нас вниз, к низине, где воздух стал прохладнее, влажнее, где над шелестом листьев проступил новый звук. Шум. Глубокий, ровный, нарастающий. Вода. Мы раздвинули последние, мокрые от брызг листья — и мир раскрылся. Не просто ручей. Водопад. Узкий, но мощный поток срывался с уступа чёрного базальта, падая в естественную чашу, вымытую в камне за тысячелетия. Вода была кристально чистой, бирюзовой у края, тёмно-синей в глубине, прозрачной настолько, что можно было разглядеть гладкие, отполированные течением камни на дне. Вокруг чаши росли гигантские папоротники, мхи, цветы с бледно-голубыми лепестками, туман, что поднимался от поверхности, как живое дыхание земли. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь водяную пыль, рисовали в воздухе радужные дуги, дрожали на листьях,