собой. Всегда. — Там хватит места для двоих, — сказала я. Потом, тише, поймала себя на неловкости: — Ладно, глупо звучит. Но твоя спина будет болеть к утру после ночи в этом кресле. А нам нужна твоя рука твёрдой. И голова ясной. Он замер. Обернулся. Посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло. Не сомнение. Не отказ. Что-то глубже. Тяжелее. Настоящее. — Хорошо, — сказал он. Я не стала раздеваться. Просто сняла мягкие ботинки, поставила их ровно у стены. Легла на бок, лицом к переборке, подтянула тонкое шерстяное одеяло до подбородка. Оставила рубашку. Штаны. Пояс ослаблен, но не снят. Привычка. Броня, которую не снимают даже в темноте. За спиной послышался тихий лязг. Потом тяжёлый стук — кожаная кираса упала на пол. Затем вторая. Ремни, наплечники, наколенники — всё складывалось аккуратно, без спешки. Потом шелест ткани. Рубаха скользнула с плеч. Я не оборачивалась. Но чувствовала. Чувствовала, как изменился воздух. Как стало теплее. Ближе. Матрас прогнулся. Он лёг на спину, рядом. Не касаясь. Но расстояние между нами стало тоньше листа бумаги. Я чувствовала жар его тела сквозь одеяло. Чувствовала ритм дыхания. Медленный. Ровный. Но чуть глубже, чем обычно. Я не выдержала. Повернула голову. Он лежал, закинув одну руку за голову, другую положив вдоль тела. Лампа горела низко, но её света хватило, чтобы выхватить из темноты линии его тела. Не идеальные. Не гладкие. Настоящие. Грудь — широкая, покрытая тонким слоем тёмных волос, спускающихся к плоскому животу, где мышцы складывались в чёткие, выточенные рельефы. Шрамы пересекали кожу: тонкая белая полоса через рёбра, выжженное пятно на плече, глубокая вмятина у ключицы — память о клинке, который не промахнулся, но не убил. И я смотрела. Он знал. Я чувствовала это в том, как изменилось его дыхание. Как чуть напряглись мышцы живота. Как пальцы на руке, лежащей вдоль тела, слегка согнулись. — Ты смотришь, — сказал он. Голос был низким. Тянущимся. Как мёд по дереву. — Я изучаю, — ответила я. Не отводя глаз. — Есть разница. — Изучаешь что? — Как ты держишь себя даже во сне. Как будто готов сорваться в любую секунду. Встать. Ударить. Закрыть собой. — Старые рефлексы, — пробормотал он. Повернул голову ко мне. В полумраке его глаза были тёмными, но в глубине горел тот самый огонь, что я видела в саду. Тот, что не гаснет. — Ты не снимаешь одежду. — Так спокойнее, — сказала я. — А ты? — Мне спокойнее, когда ты рядом, — ответил он. Просто. Без прикрас. Без масок. Я не стала отвечать словами. Просто сдвинулась. Чуть-чуть.