меня. — Ты не ломаешь, — сказал он. — Ты собираешь. Я подняла голову. Он смотрел на меня. Не отводя взгляд. Не прячась за маской наёмника. Просто видел. И в этом взгляде не было жалости. Не было страха. Было признание. — А ты? — спросила я. — Кем хотел стать? До того, как мир решил, что ты должен держать клинок? Он усмехнулся. Тихо. Без звука. Только дрогнули уголки губ. — Плотником, — сказал он. — Любил запах свежей стружки. Любил, когда из бесформенного куска дерева получалась дверь. Или стол. Или крыша. Вещи, которые остаются, когда люди уходят. — Он опустил ложку. — Ирония, да? Вместо того чтобы строить, я всю жизнь ломаю. Врываюсь. Сопровождаю. Выбиваю деньги. Ухожу. — Ты не ушёл, — сказала я. — Не тогда, в саду. Не на балконе. Не у костра. Ты остаёшься. Он молчал. Долго. Ветер за бортом загудел в снастях, паруса натянулись, корабль чуть накренился, и мы оба невольно подались вперёд, чтобы не потерять равновесие. Наши колени столкнулись под столом. Лёгкое, мимолётное касание. Но оно осталось. Как искра на сухой траве. — Ты слишком много видишь, — пробормотал он наконец. Голос стал ниже. Хриплее. — Я вижу то, что ты позволяешь, — ответила я. Он не стал спорить. Просто взял кувшин, налил вина в мою чашку, потом в свою. Сделал глоток. Выдохнул. Мы говорили долго. Не о контрактах. Не об осколках. Не о Фрактусе, который треснул и не хотел срастаться. Мы говорили о вкусе первого снега. О том, как пахнет земля после долгой засухи. О том, почему звёзды над морем кажутся ближе, чем над песком. О страхе, который не кричит, а шепчет. О надежде, которая не обещает, а просто ждёт. О том, как странно слышать собственный смех после лет молчания. Зик храпел в углу. Ровно. Умиротворённо. Лампа горела тише. Огонь в фитиле дрожал, отбрасывая длинные тени на стены. Я зевнула. Не сдерживаясь. Прикрыла рот ладонью, глаза сами наполнились влагой от усталости. Тело тяжёлое. Веки свинцовые. День, ночь, ветер, магия, разговоры — всё слилось в одну тёплую, тягучую волну, которая уносила вниз. — Поздно, — прошептала я. Кейн встал. Потянулся. Плечи хрустнули. Он подошёл к койке, провёл рукой по тонкому матрасу, потом к единственному креслу в углу — жёсткому, деревянному, с продавленной спинкой. — Ложись на кровать, — сказал он. — Я в кресле. Привык. Я посмотрела на койку. Узкую. Короткую. Рассчитанную на одного, может двух, если не дышать полной грудью. Посмотрела на него. На прямую спину. На то, как он уже готовится к дискомфорту, к холоду, к бессонной ночи, потому что привык жертвовать