Я сидела за узким столом, проводя пальцем по кольцам от влаги, оставшимся от утренней чашки, когда защёлка двери щёлкнула. Кейн вошёл, неся деревянный поднос. Две глиняные миски, кусок чёрного хлеба, маленький кувшин с разбавленным вином, две деревянные ложки. За его спиной, в проёме двери, на секунду показалась широкая фигура капитана. — Ветер держит, — пробасил он, голос хриплый от соли и лет. — Паруса целы. Такелаж не трещит. Ты своё дело знаешь, ведьма. Спи крепко. Послезавтра остров покажется к полудню, если море не решит пошутить. Он кивнул, развернулся и исчез в темноте коридора. Шаги стихли. Остался только скрип дерева, плеск волн за бортом и тяжёлое, ровное дыхание корабля. Кейн поставил поднос на стол. Не посмотрел на меня сразу. Сначала снял перчатки, положил их рядом с мисками. Потом сел. Двигался тихо, экономно, как всегда. Будто каждый жест был просчитан, каждый вздох отмерен. — Ешь, — сказал он. Подвинул миску ко мне. — Рыба с кореньями. Капитан дал. Говорит, на острове еды будет меньше. Я взяла ложку. Суп был горячим, густым, пахнущим дымом и морскими травами. Первый глоток обжёг язык, но согрел изнутри, расправив плечи, расслабив челюсть. Я ела медленно, слушая, как храпит Зик. Он устроился в углу, на свёрнутом парусе, свернувшись в плотный зелёный клубок. Один глаз иногда приоткрывался, золотой, сонный, но тут же закрывался снова. Ему было хорошо. Тепло. Безопасно. — Ты никогда не говоришь о том, что было до пустыни, — сказала я вдруг. Голос прозвучал тише, чем я планировала. Будто слова выскользнули сами, обгоняя мысли. Кейн замер. Ложка остановилась на полпути ко рту. Он поднял глаза. В полумраке они казались почти чёрными, но я видела, как в них дрогнул свет лампы. — Там нечего рассказывать, — ответил он. Не резко. Просто. Как констатацию. — Порт. Доки. Отец таскал грузы. Мать штопала сети. Они умерли, когда мне было двенадцать. Лихорадка. Быстрая. Без предупреждения. Я научился держать нож раньше, чем читать. Потому что на улице те, кто не умеет защищаться, не выживают. Я кивнула. Не из вежливости. Из понимания. Я знала этот звук в голосе. Тонкую трещину под ровной поверхностью. Ту, что не зарастает. Просто покрывается пылью времени. — Я хотела быть картографом, — сказала я, глядя на поверхность супа. — Рисовать линии на пустых местах. Давать имена рекам, которые никто не пересекал. Горам, которые никто не покорял. Делать хаос понятным. — Я улыбнулась, чуть криво. — Вместо этого я стала той, кто ломает реальность, чтобы она не сломала