Она вспомнила вкус того самого первого рожка, который предложил ей Продавец в жаркий июньский день. Она вспомнила, как солнце припекало асфальт, и как она была просто маленькой девочкой, которая любила сладости. В этот последний миг её губы дрогнули в слабой, почти призрачной улыбке.

Алиса закрыла глаза. Ветер, принесший с собой запах гари и железа, медленно обдул её розовое платье, которое окончательно слилось с цветом запекшейся крови вокруг неё. Она медленно склонила голову набок, засыпая в тишине мира, который она сама же и уничтожила.

Когда её веки сомкнулись, последняя искра багрового огня в её зрачках погасла. И в этой абсолютной темноте, где больше не осталось ни одного живого сердца, чтобы биться, воцарился вечный, торжествующий покой.

Но пустота не бывает абсолютной. В самом центре этого мертвого пространства, там, где когда-то стояла тележка с мороженым, внезапно возникло едва заметное дрожание воздуха. Из ниоткуда, словно из трещины в самом полотне реальности, выкатился маленький, идеально круглый шарик черного мороженого. Он не таял. Он пульсировал, как крошечное, злобное сердце, впитывая в себя остатки тишины.

Из тени, которая больше не принадлежала ни одному существу в этом мире, медленно проступила фигура. Это был не демон и не монстр, а нечто гораздо более древнее — само воплощение Голода, которое когда-то использовало Продавца и Алису как простых инструментов. Существо наклонилось над спящей девочкой, чье тело теперь казалось лишь хрупкой оболочкой для колоссальной силы.

Оно не стало её будить. Вместо этого оно аккуратно, почти с нежностью, коснулось пальцем её губ, оставив там капельку того самого черного, пахнущего смертью лакомства.

— Спи, моя маленькая королева, — прошептал голос, который звучал как треск ломающихся костей. — Ты была прекрасным началом. Но настоящий аппетит просыпается только после долгого сна.

С этим шепотом пульсирующий шарик мороженого на земле внезапно взорвался беззвучной вспышкой, поглотив и Алису, и остатки багрового горизонта. Пространство с хлопком свернулось, словно старый пергамент, стирая следы кровавого театра. Не осталось ни руин, ни тел, ни розового платья, пропитанного железом. На месте великой резни снова воцарилась стерильная, абсолютная пустота, в которой не было даже времени.

Затем, в этой пустоте, раздался звук. Тихий, едва уловимый звон колокольчика, который обычно оповещает о начале работы в парке.

Внезапно, из ниоткуда, возникла бело-голубая тележка. Она стояла на идеально чистом, залитом солнцем асфальте. Вокруг не было ни единого человека, только стриженые газоны и пустые аллеи, которые казались подозрительно знакомыми. За прилавком стояла фигура в белоснежном кителе и соломенной шляпе. Его лицо было скрыто тенью, но улыбка — широкая и хищная — сияла в полумраке.