И вот теперь я стою вместе с Байсаевым у родной когда-то двери, несмело поднимаю руку, чтобы постучать.
– Он не откроет. Проходи, – толкает дверь Байсаев, а я удивленно смотрю на него.
– Почему дверь не заперта?
– Проходи, – настойчиво повторяет он.
Я делаю шаг, переступаю через порог. Сердце колотится от волнения, но мне не страшно. Все хорошо.
– Папа? – зову его негромко, остановившись в прихожей. В квартире ничего не поменялось. Все на своих местах. Только пыльно как-то. Не свежо.
– Иди к нему в комнату, – произносит сзади Камал.
Я сглатываю и иду в папину спальню.
Открываю дверь.
– Пап?
Он лежит на кровати, смотрит на меня.
Молчит. Молчу и я. Меня легонько подталкивают в спину и дверь позади закрывается. Пакет с покупками у меня в руке.
– Пришла, значит? И чего же тебе надо? – голос отца прорезается сквозь застывшее сознание и я прихожу в себя.
– Что с тобой? Почему ты лежишь днем? Почему не на работе? – спрашиваю, пропустив мимо ушей его грубость.
Отец отворачивается, молчит. Упрямый, как всегда.
Я замечаю под одеялом, которым он укрыт, что-то похожее на бинты. Подхожу и откидываю одеяло с его ног. Одна нога в гипсе.
– Что смотришь, ногу сломал. Заживет. Так чего пришла?
Мне вдруг становится его невыносимо жалко. Кто же за ним ухаживает? Почему мне не позвонил? Гордыня дурацкая важнее?
Я двигаю к нему стул, присаживаюсь на него и начинаю доставать из пакета угощения. Фрукты первым делом. Все складываю на тумбочку, на которой стоят чашка с недопитым чаем и тарелка с гречневой кашей. Кто ему варил эту кашу? Он ее не любит.
– Зачем это все? – отец смотрит на покупки уже не зло, а как-то растерянно.
– Затем, что ты мой отец, – отвечаю тихо я, глотая слезы. – Давно ты ногу сломал? Кто за тобой ухаживает?
– Дней десять назад. Поскользнулся, – скупо отвечает папа. – Соседка заходит иногда. Еду приносит.
– А у тебя не хватило смелости ей сказать, что ты не ешь гречку?
– А ты язвить сюда пришла?
– Нет. Я помириться пришла.
– Этот твой уговорил?
– Что? – непонимающе уставилась на него.
– Ну этот твой. Камал который. Нерусский. Он ко мне заходит уже несколько дней. Тоже еду приносил, – отец кивает на пакет с мусором у кровати. Там виднеются пустые ланч-боксы. Из нашего ресторана. А я даже не знала… – Давно ты с ним встречаешься? Мужик-то взрослый уже. Не молодой. Насколько он старше?
– Пап, прости меня за все, – прошу его тихо и по щеке катится слеза облегчения. Он жив и относительно здоров. Нога заживет, главное, что в остальном все хорошо. Но я ведь могла его потерять! И от этой мысли становится страшно. – Прости, пожалуйста. Я была не права. Я много тебе наговорила. Извини.