— Вы не перестаете меня удивлять, мой друг. Разделить весь огромный мир на франкофилов и англофилов… Однако! И что же именно заставляет вас думать, будто бы я не могу быть настоящим патриотом своей Отчизны? Император Николай неоднократно повторял, что лучшие друзья и союзники моей многострадальной Родины — это ее миллионная армия при десяти тысячах новейших пушек. И я положительно в том согласен.

— Сколько? Я не ослышался? Вы, ваше высокопревосходительство, изволили назвать число в десять тысяч?

— Ну, да, — дернул я бровью. — Без нескольких сотен, десять. Что тут этакого? Вот с флотом у нас действительно тяжело. Мы, конечно, строим стальные корабли, но так и не придумали, как их правильно использовать. Давеча вот еще десяток заложили…

— Поразительно! Удивительное достижение! — британец прямо-таки лучился энтузиазмом. — Миллион солдат при десяти тысячах пушек! Вот это сила! Вы просто обязаны участвовать в этом неожиданном континентальном конфликте!

— Зачем?

— Ради установления всеобщего мира и благолепия, — привел какую-то фантасмагорическую причину англичанин, и даже откинулся на спинку кресла, как человек до конца выполнивший свое предназначение. По его мнению, был приведен неоспоримый аргумент.

— Да пусть их. Нам с той войны ни холодно, ни жарко, — отмахнулся я. — Хотят выпускать друг другу кишки, так и пусть играются. Россия-то тут причем? Вот, вы, англосаксы! Вам бельгийцы чем-то же дороги? Ведь ради чего-то же вы намерены вступиться за них? Не ради же того, чтоб Германия, не дай Бог, не усилилась настолько, чтоб могла составить вашим торговцам конкуренцию⁈ Это же стыд-то какой, за столь низменные цели кровь проливать!

— Да-да, — покивал благородными лохмами британец. — Ужас, даже помышлять о таком! Низменное, отвратительно богопротивное деяние — воевать за золото.

— Чувствуете? Чувствуете, даже привкус мерзкий на языке появился, от слов-то от таких? Ощущаете?

— Оу, да! Мерзкий! Гадость! — невольно покосившись на так и отставленную на стол чашку чая, с энтузиазмом поддержал меня посол. — Возблагодарим же Господа, что нам пристало сражаться за более возвышенные цели. За мир! За данное обязательство…

— За родственников, — подхватил я. — Вступаться за родню — это ли не благородная цель⁈

— Вполне, — вынужден был признать сэр Август, несколько мрачнея лицом. Кем-кем, а дуралеем он точно не был. Понял уже, к чему я веду. Наша, русская, и прусская правящие семьи были родственно весьма близки. — Тем не менее, и среди родичей бывают неразрешимые разногласия…

— Это вы, дорогой друг, к чему?