— Нет, это я написал, — прозвучал из-за спины голос Минаева, я обернулся и увидел, что он встал.

Обычно тихий и скромный Димон был полон решимости, как боец, бросающийся с гранатой под танк.

— Чего ты врешь? — поднимаясь, прогудел Чабанов и обратился к Джусихе: — Они не могли, потому что это мой стих.

Я тоже встал и проговорил:

— Это, вообще-то, коллективное творчество.

Теперь поднялся Илья.

— Ребята, хватит. Это мой стих.

— Мой! — подорвалась Желткова.

Глаза Джусихи все круглели и круглели. Желткова ее добила, и Людмила Кировна заорала:

— Ты-то куда лезешь, дура?

— Я не дура! — огрызнулась Желткова. — Вы не имеете права так меня называть!

— Ты мне расскажи про права! Говоришь, это ты. Так прочитай наизусть, ну?

— Я забыла, вы ж его забрали, — не растерялась Любка.

— Что ты врешь! Кого ты выгораживаешь, ну?

Громыхнул стулом Карась на задней парте:

— Да че вы, епта, из-за меня? Я это написал!

— Да как ты смеешь материться!

— Я не матерюсь, епта! — осклабился Карась.

Джусиха аж затряслась от злости.

— Какие талантливые у нас олигофрены!

— Сама вы олигослон! — радостно воскликнул Плям, Карась заржал, и Джусиха не выдержала, рванула к нему с крейсерской скоростью и отвесила пощечину Саньку, потому что Плям мог и ответить.

У Санька аж голова дернулась, и он брякнулся на стул, приложив ладонь к пылающей щеке.

— Прекратите все! — крикнул я, но цепная реакция началась.

— Простите, это я во всем виноват! — прокричал Заславский. — Я больше так не буду.

Встали Памфилов с Кабановым и в один голос крикнули:

— Это мы, остальные ни в чем не виноваты, они просто читали!

Из солидарности поднялась Заячковская, ее нижняя оттопыренная губа тряслась.

— Простите, пожалуйста! Это мой стих!

Подумав немного, встала Лихолетова, мрачная, как туча. Ей не хотелось участвовать в саботаже, но того требовало чувство локтя. Испуганно взглянув на меня, поднялась Инна. Остались сидеть только Баранова, Семеняк, Райко и Белинская.

— Пошли вон из класса! — заорала Джусиха. — Все! Не хочу вас видеть у себя на уроке!

Это у нас, оказывается, взаимно. Все к лучшему, авось Веру Ивановну вернут. Если бы от занятий отстранили несколько человек, было бы печально. Весь класс из школы не выгонишь. Даже если нам поставят Веру Ивановну, Джусиха будет нашему классу пакостить чужими руками, она жутко мстительная.

— Вы избили ученика, — констатировал я, собирая учебник и тетради в сумку.

— Вон! — разорялась она, указывая на дверь.

Я наконец повернулся и увидел, что Анечка Ниженко рыдает, уронив голову на руки, а Гаечка пытается ее успокоить.