Со времени моего первого прыжка актёрский талант возрос ощутимо, в основном за счёт контроля над организмом, так что я восторгался там, где наоборот, хвалиться местным было нечем, или равнодушно пропускал мимо ушей то, что ни один разведчик бы не пропустил. Может, Станиславский мне бы не поверил, а вот серая тётка за стеной — вроде прониклась. И ушла.

Стоило непосредственному свидетелю нашей тёплой беседы исчезнуть, из Айярти как будто стержень вытащили. Улеглась на свою лежанку, благо, на комнаты жилой модуль не делился, надулась и уставилась в потолок. На мои осторожные вопросы, мол, в чем дело, может живот болит, солёных огурцов хочется или селёдки с мороженным, не отвечала, не женщина, а золото.

Так что за первые сутки я практически подготовился к побегу.

Один из носителей, небольшой и только недавно построенный, должен был находиться в ремблоке ещё несколько суток — заново регулировали балансировку ядра двигателя. Как это делается, я не знал, но вот буквально только что оставленная закладка дала знать, что практически все готово. Через два дня местный адмирал — алу-ком, поставит свой отпечаток на системе управления, пропишет туда пилотов и личный состав, и тогда уже присвоить носитель будет трудно. А пока он никому не принадлежит, сравнительно легко. Только и надо было, что добраться туда, не обязательно через саму станцию, можно и снаружи, а потом пробраться на носитель и подтвердить своё право им управлять. В штатном режиме все системы брались под контроль одновременно — минимум трое должны были подтвердить активацию, и для этого у меня был шингалу.

С телепортацией все значительно проще бы получилось, но станция была защищена от таких фокусов наглухо, а с белыми закорючками больше чем на двадцать-тридцать метров перемещаться не получалось.

Когда все было учтено — и перемещение личного состава, и дежурства из-за этой непонятной тревоги, и то, что алу-ком ещё не прибыл на базу, а только собирался, потому что проверял готовность обороны населённого планетоида непонятно от кого, я прикрыл глаза и решил немного поспать. По-настоящему вздремнуть, с каким-нибудь приятным сном и потягиванием при пробуждении. За эти сутки я с Айярти перекинулся едва ли десятком слов, еду нам выдавал автомат, а в остальное время сокамерница пялилась в потолок, или в стену, или в пол — куда угодно, только не на меня. Даже когда демонстративно страдал от головной боли и тяжести в животе.

Так что, когда она растолкала меня прямо посреди очень насыщенного сновидения, где были я и одна знакомая светловолосая девушка, удивился.