И понеслось…
Верные помощники и телохранители меня снова подхватили и завертели во мраке, как никчемную куклу. Но характерные размашистые броски вверх-вниз, чередующиеся с довольно продолжительными колебаниями моей тушки примерно в одной плоскости, сопровождающиеся треском рвущихся паучьих пут и мычаньем «ошкуриваемых» пленников, рисовали перед внутреннем взором повторяющиеся картины: сперва сноровистого подъема под потолок к подвесу, затем аккуратного срыва с паучьих нитей коконов, с последующим мягким падением на заранее опущенные амортизаторы, и, наконец, с финальным удалением липкой оплетки с тел освобождаемых пленников…
Это случилось во время потрошения Желтым граусом четвертого сброшенного на пол кокона. Окружающая непроглядная чернота вдруг налилась молочной белизной, сквозь которую (как на негативе) резко обозначились границы стен окружающей то ли норы, то ли пещеры. Сместив взор на себя, я увидел свое едва прикрытое обрывками серого комбинезона непривычно чернокожее тело (с белесыми полосами ссадин и порезов), аккуратно оплетенное двумя бурыми щупальцами, и удерживаемое, соответственно, ими же на весу в почти вертикальном состоянии. Внизу еще четыре щупальца, впившись когтистыми макушками в земляной пол, придавали действующей функции устойчивости, и оставшиеся шесть щупальцев, мелькая с огромной скоростью, срывали и отбрасывали тут же в стороны куски паучьих нитей, и кокон под ногами истончался прямо на глазах.
Всего пара секунд угарного мельтешения щупальцев, и вот уже из-под чернильного «савана» открываются фрагменты могучего белого тела, едва прикрытого серыми обрывками комбинезона. Еще секунда слаженной работы исполняющей мою волю функции, и в наполовину освобожденном от пут, мычащем от боли пленнике я узнаю здоровяка Миха (черная до синевы кожа которого в открывшемся мне «негативе» кажется белее снега). Пока щупальца заканчивают освобождение здоровяка, оглядываюсь на троицу уже избавленных от липких пут пленников. Кроме по прежнему валяющейся в дальнем углу «негритянки» Марины (с едва прикрытой обрывками серой форменной одежды грудью), вижу втихушку приподнявшегося на локтях и слепо озирающегося по сторонам великана Сыча, такого же «чернокожего», как Черникина. Третьим же номером среди освобожденных ранее друзей-сослуживцев неожиданно оказался гэручи. На валяющимся, как Марина, в полном отрубе крысюке имелся такой же разодранный до безобразия серый комбез жала, как и на всех нас, однако этот собрат по несчастью был не только из другого дежа, но даже, походу, из иного стожа (потому как среди знакомых крысюков я такого чересчур носатого индивида точно ни разу не замечал). Мышиного цвета шкура гэручи в «негативе» очень своеобразно преобразилась, приобретя благородный небесно-голубой оттенок.