– Боимся вслух, – повторила Анастасия. – Договорились.

И только по дороге домой, уже на мосту, она сообразила, что впервые после трёх лет брака они с мужем заключили соглашение, которое ни один из них не потребовал оформить письменно.

***

Лютый Дол встретил гостей запахом хвои и дыма. Стая жила на дальнем краю леса, в крепких домах вокруг утоптанной площади, а из-за заборов и с крылечек на автомобиль агентства с трехглавым гербом и надписью «Последний шанс» смотрели так, что сомнений не оставалось, что городских юристов тут ждали примерно, как бешенство или чуму.

Вожак, Волков-старший, оказался седым, кряжистым и наружно спокойным, как валун. Он выслушал Анастасию на крыльце, не приглашая в дом. Горынская отметила это, но не подала виду. А потом Волков-старший сказал:

– Стая волчат не судит и чужим судам не выдаёт. Так было всегда.

– Никто никого не судит, – возразила Анастасия. – Суд решает, где мальчику жить. А я приехала посмотреть, что вы можете ему предложить. Ваш сын говорит, что ваша стая выправит. Покажите мне, что именно это значит. Потому что пока «традиционный уклад» в этом деле выглядит как слова, которыми один взрослый бьёт другого.

Вожак помолчал размышляя, потом повернулся и бросил через плечо:

– Идём. Покажу.

Показывал он два часа. Молодняк, гонявший наперегонки по опушке в обеих шкурах вперемешку, с гвалтом и без всякого страха. И мальчишки, и девчонки, и волчата разного возраста. Старую Ярну, стайную знахарку, у которой на стене висели пучки трав от «лунной трясучки» и которая, посмотрев на Анастасию долгим жёлтым взглядом, сказала: «Тимку-то привези. Не суду, а мне привези». Костровой круг, где по праздникам вся стая, от вожака до последнего волчонка, сидела вперемежку, потому что «у огня чинов и возраста нет».

А под конец, у ворот, старый вожак сказал, глядя в лес, не на гостью:

– Клим у меня второй сын. Первого я по укладу растил, без поблажек. Хороший волк вышел. Крепкий. В гости приезжает раз в год, на поминальный костёр, и уезжает до темноты. – Волков-старший набрал воздуха в грудь и шумно выдохнул. – Уклад – он греет крепко, как зимняя шкура. А кто в него не влез, тот, выходит, голый на морозе, и виноватым мы привыкли считать его, а не шкуру. Я стар это менять. Но если суд твой найдёт, как Тимке жить, чтоб и шкура, и не по шву… я перечить не стану. Так и передай сыну. Сам-то я ему такого сказать не сумею, язык не по этим словам тёсан.

Обратно ехали молча. Только на полпути Забава, всю дорогу что-то писавшая, подняла голову:

– Анастасия Олеговна, а ведь они все хорошие. Вот что ужасно. Хоть бы кто-нибудь был плохой, насколько бы всё было проще!