– Съездим завтра? – жёлтые глаза блеснули, это Ныч попытался дезертировать в сторону кухни.

– Съездим сегодня. – Анастасия собрала все документы по делу в одну папку. – Во-первых, дело и правда выглядит несложным, тьфу-тьфу. Во-вторых… – она покосилась на крохотную кухню, откуда тянуло четвёртой партией стратегических расстегаев, – если я ещё день просижу в этой осаде, я начну, как ты, печь. А это, поверь, будет страшнее любого лешего. Так, что, договаривайтесь. Уступи, им Ныч.

***

Пасека открылась за поворотом просёлка. Огромный цветастый холм сплошь усеянный полевым разнотравьем. Старый яблоневый сад по склону, а по другую сторону липовые деревья. В самом низу, спрятанная в зелёной траве, тянулось тонкое и извилистое, как серебряная цепочка, русло небольшой речки. Десятка три ульев вразброс виднелись среди трав, белёных, аккуратных, каждый под своей дощатой крышей. А в стороне разместился большой дом под замшелой дранкой, из трубы которого поднимался дым.

– Ой, – сказала Забава и забыла закрыть рот, любуясь представшим перед ней видом.

Одна из пчёл приняв, украшение в волосах Забавы за цветок, присела на голову, и ведьмочка не стала её отгонять. Пчела, довольно быстро распознав обман возмущенно зажужжала, и незамедлительно улетела.

Гудели пчёлы, скрипел где-то колодезный журавель, шумели верхушки лип и всё это вместе складывалось в нечто неощутимое и до боли родное, ради чего существовала и сама пасека, и это мгновение, и ведьмовской талант Забавы. И её любовь к Кодексу.

Наставник ворона ждал их у калитки, и Забава, готовившаяся увидеть человека, в первую секунду растерялась. На верее ворот сидел ворон. Старый. Это было видно по седине, пробившей смоляное перо на горле и надбровьях. Очень крупный, с клювом, зазубренным, как старый складной нож. Ворон оглядел гостей, наклонив голову, а потом слетел с вереи вниз и на полпути к земле стал человеком.

Высокий, справно сбитый старик в холщовой рубахе, с сединой на волосах и в бороде, в некогда вороном цвете. И глазами такими чёрными и блестящими, что в них, казалось, отражалось по отдельному солнцу.

– Ну, – сказал старик вместо приветствия, разглядывая Кодекса. – Долетел, значит. Восемь лет «непременно, вскоре». Я уж думал завещание переписывать. Птенцу моему, томов пять писем с его отговорками, пусть перечитывает.

– Здравствуй, Савелий Карлович, – с почтением поприветствовал наставника Кодекс.

– Здравствуй, здравствуй. – Старик шагнул ближе, взял юношу за плечи, тряхнул легонько и вдруг крепко притянул к себе, стукнув ладонью по спине, как ставят печать. – Вырос. Оперился. Жилет вон носишь, очки. Умный как есть. – Чёрные глаза уставились на Забаву, и в них зажглась задорная искра, от которой стало понятно, у кого Змей из рода Горынских мог бы брать уроки. – А это, стало быть, та самая Забава Гордеевна, которая «представь себе, Савелий Карлович, она сортирует дела по цвету настроения, и, что кар-тастрофично, это работает».