В одиннадцать сорок за окном потемнело. Не как перед грозой, стало ещё темнее, будто на солнце наступили большой мохнатой лапой. По стёклам пробежала дрожь, флюгер на соседней крыше сделал три полных оборота и застыл, указывая строго на агентство «Последний шанс», а с неба, с невозможным для её габаритов изяществом, снизилась и встала точно на размеченное Запечкиным место – ступа.

Была она огромная, тёмного морёного дуба, окованная медью, с помелом, закреплённым по-походному, и с латунной табличкой на боку: «Транспортное средство. Осторожно: ЗЛАЯ СТУПА».

Дверь агентства отворилась сама, и даже колокольчик над дверью замер поджавшись, не смея звенеть.

На пороге стояла свекровь.

***

Анастасия видела свекровь второй раз в жизни и потом честно признавалась себе, что запомнила её на том злополучном ужине четыре года назад совсем другой. Воображение, подкормленное приписками к контракту и семейными тайнами, рисовало в памяти нечто громоздкое, грозовое, страшное и до ужаса противное. Но реальность оказалась хуже. Свекровь была красивая.

Высокая, стройная, в дорожном платье цвета «очень сухое красное вино», с рыжей косой, уложенной короной. Глаза у неё были тёмно-карие, глубокие, как у Горана. Только у мужа в глубине жили ещё двое, а у его матери глубина была одна, своя собственная, и дна у неё не просматривалось вовсе.

– Воилада Драгомировна Горынская, – представилась она с порога. – Мать. Свекровь. И, с сегодняшнего дня, кажется, клиентка. Ну? Долго будем стоять, или в этом доме гостей всё-таки к столу приглашают?

Дальнейшее заняло минут двадцать и запомнилось всем по-разному.

Забаве запомнилось, как Воилада Драгомировна, проходя мимо, взглянула на неё мельком, но так, что ведьмочка мгновенно вспомнила все свои двойки по зельеварению и бытовой магии, и обронила так невзначай: «Ведьма-недоучка, стало быть. Недоучка – это дело поправимое, была бы ведьма настоящая. Ты настоящая, я с порога чую. Круг твой городской – дурёхи бестолковые». И Забава, приготовившаяся было обижаться, осталась стоять с обидой в руках, не зная, куда её теперь девать.

Кодексу запомнилось, как Воилада Драгомировна остановилась у его стеллажа, провела пальцем по корешкам, безошибочно вытянула самый ценный том, рукописный, семнадцатого века, и сказала: «Береги, птенец. Таких во всех мирах четыре. Один я лично из пожара выносила, вперёд хозяина». Что это было комплимент его работе секретаря, угроза или своеобразное приглашение к дружбе, Кодекс так и не понял, а уточнять, вопреки своей дотошности, опасался.