Ныч вообще вышел к матушке вперёд первым, оттеснив изнутри и Горана, и Змея, и ему запомнилось, как матушка посмотрела на блюдо с расстегаями, которое он держал перед собой как каравай с солью для дорогих гостей. Посмотрела, взяла один, надкусила. И глядя поверх голов в какую-то свою даль произнесла:

– Не пересушил в этот раз. – Она откусила ещё кусочек, распробовала. – Тесто отцовское. Он так же ставил. Кто выучил?

– Никто, – хрипло сказал Ныч. – Само… вспомнилось.

– Само, – повторила Воилада Драгомировна, – Ну да. Само.

А Горану с Анастасией запомнилось, как Горынские мать и сын встали друг напротив друга посреди приёмной, как Воилада Драгомировна подняла руку и поправила сыну воротник. Воротник, который не нуждался в поправке, жестом, в котором столько невысказанного уместилось лучше, чем в любых словах. И Горан этот жест выдержал, не отстранился, но и не подался навстречу, стоял прямой, как посох, и спустя минуту по-деловому сказал:

– Здравствуй, матушка. Нам надо поговорить о странице из родовой книги.

– Надо, – не изменившись в лице согласилась она. – Но сначала о деле. Потому как у дела – сроки, а у страницы – десять веков и сорок лет выдержки, три дня она ещё полежит. Юристы то в этом доме есть? Или все юристы в этом доме приходятся мне роднёй и потому откажутся?

– Юристы в этом доме, – Анастасия открыла дверь рабочего кабинета и жестом пригласила свекровь пройти, – сначала выслушивают, а потом решают. Прошу в кабинет, Воилада Драгомировна.

Свекровь смерила её долгим взглядом сверху вниз и сразу обратно. И казалось смотрит не на невестку, и даже не на человека вовсе, а на крепость. Где у неё ворота? Где стены? Брать ли приступом али измором? Или сразу колодцы потравить?

– В кабинет, – согласилась Воилада Драгомировна. И по интонации сказанного было решительно непонятно, найдена ли брешь в стене или крепостью мать Горана осталась довольна. – А этим, – она кивнула на окно, за которым уже собиралась поглазеть на ступу первая стайка уличных мальчишек, – скажите, чтоб пальцами не тыкали. Степанида этого не любит. Она вообще мало что любит, но пальцы – особенно.

Как выяснилось через четверть часа, предупреждение опоздало. Со двора донёсся деревянный скрип, детский визг и глубокий, гулкий, как из бочки, голос, изрёкший:

– Ткни ещё раз, милок. Ну ткни. Я три века живу, я погоню видала, я на шабаш летала, меня Соловей-разбойник свистом сбить пробовал. Думаешь, я тебя, конопатого, испугаюсь? Это ты меня бойся. Со мной даже хозяйка на «вы».

Тихий домовой с вопросом о наследстве, записанный в агентство на два часа дня, заглянул во двор, оценил обстановку и записался на следующую неделю.