Всё, что хоть немного замедляло бегство, бросали без тени сожаления. На холмах остались стоять десятки тяжелых бронзовых пушек — гордость стамбульских литейных дворов, украшенных вязью изречений из Корана. Артиллеристы-топчи, рыдая от бессилия, едва успевали забивать в запальные отверстия стальные гвозди, чтобы орудия не достались врагу целыми.

Они бежали, бросая штабеля ядер, пороховые бочки и тлеющие фитили. Роскошные, похожие на дворцы шатры главнокомандующих, расшитые золотом и шелком, сундуки с провиантом, запасы породистых скакунов — весь этот невообразимый масштаб османского великолепия доставался наступающему неприятелю на поругание.

Огромная, воющая многотысячная людская река, перемешанная с обозными телегами, ревущими верблюдами и обезумевшими лошадьми, устремилась на юг, к спасительным переправам через Днепр. Там, на узких, скрипящих понтонных мостах, развернулся истинный ад. Начиналась смертельная давка.

Всадники, обезумев от ужаса перед надвигающейся русской кавалерией, рубили саблями своих же пеших соплеменников, прокладывая дорогу по головам. Телеги с ранеными срывались с настилов в холодную, свинцовую воду. Днепр на глазах окрашивался в мутно-красный цвет, унося тела тех, кто так и не смог вернуться домой.

Но и русская армия не бросилась в немедленное, добивающее преследование. Империя Петра в этот день умылась кровью меньше, да, но тоже настолько, что последствия еще осознать нужно.

Полкам, выдержавшим многочасовой ад рукопашных схваток и артиллерийского огня, требовалась срочная перегруппировка. Потери были пугающими.

В пехотных батальонах первой линии выбыло до трети личного состава; многие обер-офицеры, лично водившие солдат в штыковые, лежали в грязи с простреленными грудями. Уцелевшие солдаты тяжело, со свистом втягивали воздух, опираясь на горячие, обжигающие руки стволы своих фузей.

Их лица напоминали маски из черной копоти и засохшей крови, а запасы свинца в патронных сумах были вычерпаны до дна. Прямо на поле боя, под крики раненых, лекари в пропитанных кровью фартуках спешно пилили раздробленные конечности и прижигали культи каленым железом. Русская армия стояла на костях поверженного врага, тяжело дыша, чтобы собрать силы для последнего броска.

Тем временем Ибрагим-паша, окруженный немногочисленным конвоем личной охраны, скакал прочь от проклятого места. Его лицо было серым, как пепел. Рядом с ним, стремя в стремя, ехал его доверенный офицер, бинбаши Кемаль — человек, которого визирь лично вытащил из низов, осыпал золотом и сделал своей правой рукой.