— Ура-а-а! — надрывая глотку, истошно закричал бегущий впереди атакующих штурмовых колонн комиссар второго ранга Резцов, взмахнув клинком.

Он был первым, он шел в атаку раньше, показывая, что комиссары — это не те, кто за спинами солдат прячутся, а те, кто может за своей спиной спрятать солдата.

— Ура-а-а! — тут же, словно раскат грома, подхватили его крик другие тяжело дышащие бойцы, находящиеся рядом с ним.

А дальше — больше. И вот уже вся эта колоссальная лавина из русских солдат, бегущих прямо на оголённую турецкую артиллерию, слилась в едином, первобытном реве. Эту пехоту должны были неминуемо сжечь, стереть в порошок турецкие батареи, если бы только артиллеристы Мехмет Паши были чуть более решительными, а русский фельдмаршал Ласси оказался бы чуть менее стремительным. Русские стрелки менее меткие… Диверсанты трусливы… Нет, не сожгли бы, участь турок предрешена.

Этот клич нашел себе место в самом сердце каждого русского бойца. Многоголосое, яростное «Ура!» перекрывало любые взрывы, любые ружейные выстрелы. Оно безжалостно топило в себе даже отчаянные турецкие крики, которые пытались изобразить османские офицеры, стараясь приободрить своих солдат. Их призывы были даже в чём-то созвучны с русским «Ура», но их обреченное «Алга!» сегодня звучало несравнимо тише и слабее.

Спустя считанные мгновения русские бойцы уже оказались возле самых турецких орудий. Возможно, топчи — орудийная прислуга — и решила бы в какой-то момент, что пора бы уже делать ноги и спасаться, убегая в тыл. Ибо они ну никак не могли считаться серьёзными индивидуальными бойцами, которые должны были с саблями противостоять слаженной русской штыковой атаке.

Их военные задачи вот были совершенно другие — заряжать и стрелять. Вот только им никто не позволял этого делать. И как только кто-нибудь из орудийной прислуги бросал банник и пробовал ускоряться, спасаясь бегством, тут же находился тот самый хладнокровный русский стрелок, который без промаха бил ему свинцом прямо в спину.

Ну а русские штурмовые бойцы, когда наконец ворвались прямо на артиллерийские позиции этих таких ненавидимых турецких пушкарей, которые уже немало жизней забрали у православных солдат, не щадили абсолютно никого.

Нет, цель не менялась: в расход шли и те, кто от ужаса становился на колени и со слезами молился Аллаху, и те, кто в панике поднимал руки вверх и даже на ломаном русском отчаянно произносил спасительное слово «пощади». Окровавленные штыки и тяжелые приклады делали свою страшную работу.

Кто-то, находящийся в безопасности, может сказать, что это было хладнокровное убийство. Иные философы, кто находился очень далеко от театра военных действий и никогда не ощущал всех тех первобытных эмоций и всего того гнета, который есть на реальной войне, и вовсе скажут, что это военное преступление или чудовищное преступление против самой человечности. Таких пустопорожних говорунов хватало раньше, предостаточно их есть и сейчас.