Вот только это была настоящая война — то самое страшное явление, которое если не прощает, то уж точно объясняет и закрывает глаза на многие так называемые «преступления». Ради чести, ради веры, ради выживания. Обо всех этих высоких моральных терзаниях можно спокойно говорить только лишь после того, когда воочию видишь поверженного, неопасного врага. Но никогда до сражения или, тем более, во время его. На поле боя сомневаться не стоит. Иначе малейшие сомнения очень быстро превращают хищников в слабую добычу, а полки — в братские могилы.

* * *

А в это самое время Великий визирь, находясь в безопасности, со своей возвышенной ставки уже в деталях видел, что именно происходит на передовой.

Началось тотальное обрушение фронта.

Великий визирь Ибрагим-паша неподвижно стоял у самого края своего раскидистого, расшитого золотом шелкового шатра. Не столько своего, султанского. Но повелитель уже давно уехал, наверняка и не вспоминает сейчас о своем роскошном, двухэтажном, шатре. В гареме забываешься обо всем. Ибрагим-паша тоже имел гарем, знает.

Но не только возраст, старость, гнала прочь мысли об увеселениях со своими наложницами, а и сама обстановка, катастрофа. В его унизанных тяжелыми перстнями руках мелко, предательски дрожала длинная венецианская подзорная труба. С высоты командного холма, сквозь клубящиеся, едкие волны сизого порохового дыма, картина разворачивающейся внизу катастрофы была видна с ужасающей, безжалостной ясностью.

То, что еще утром казалось неприступной твердыней, гордостью османской инженерной мысли, сейчас стремительно превращалось в кровавое месиво. Столько строили укрепления, да еще и частью на европейский лад. И теперь русские и их берут. Фронт не просто прогибался — он с треском, с хрустом ломался пополам, словно гнилая доска под сапогом великана.

Ибрагим-паша видел, как неумолимая серая волна русских мундиров перехлестнула через гребень главного вала по центру. Он видел, как жалкие остатки первой линии обороны — те самые пехотинцы, которых так старательно, но бестолково муштровали надменные французские советники — в панике бросают мушкеты и бегут, топча друг друга. Но самое страшное открылось его взору там, где должны были захлопнуться хваленые «огневые мешки».

— Проклятый Мехмет… Самонадеянный, слепец, глупец! — глухо, сквозь стиснутые зубы процедил визирь, до боли сжимая медный корпус оптики.

Вместо того чтобы стать братской могилой для гяуров, эти замаскированные артиллерийские батареи стали бойней для самих османских пушкарей. В окуляре трубы Ибрагим-паша отчетливо различал, как русские солдаты, словно взбесившиеся демоны, орудуя штыками и тяжелыми прикладами, вырезают прислугу прямо на лафетах молчащих орудий.