— А ведь он этого не оценит… — тихо произнес визирь. На его губах, скрытых густой седой бородой, мелькнула фатальная, полная горечи и усталости улыбка.
Великий падишах, Повелитель правоверных, дистанцировался от этой войны настолько, насколько это вообще было возможно. Султан заперся во дворце, отгородившись от кровавой реальности. Только чудо — прорыв русских линий у Перекопа и полное уничтожение армии неверных — могло бы повернуть ситуацию вспять, заставив султана вновь милостиво улыбнуться своему визирю.
Ибрагим-паша сам, своими же приказами, оставил отборный корпус столичных янычар, недавно получивших повышенное жалованье, в Стамбуле. Он сделал это, чтобы защитить трон, чтобы поддержать власть трусливого правителя в случае бунта. Визирь был щитом империи, но для самого султана эта жертва оставалась невидимой, неочевидной.
Визг очередного летящего ядра, разорвавшегося где-то у первой линии окопов, вернул Ибрагим-пашу к реальности.
— Пока держим оборону, — его голос зазвучал твердо, как лязг стали. — Передай агам: стоять насмерть. Если мы прямо сейчас сорвемся с места, нам не дадут уйти. Нужно любой ценой решить вопрос с их степной конницей. Если казаки и калмыки ударят нам в спину на марше, они вырежут армию на ходу, как отару овец. Это только усугубит наше положение.
Отдав приказ главнокомандующий турецкими войсками резко развернулся и направился к высокой деревянной смотровой башне. Ее спешно возвели из свежесрубленных бревен всего пару дней назад, чтобы обеспечить максимальный обзор.
Тяжело дыша, не обращая внимания на возрастную ломоту в суставах, Ибрагим-паша поднялся на скрипящий настил. Отсюда, с высоты, картина была поистине апокалиптической. Фронт стремительно сужался, боевые порядки сжимались под давлением русских штыков. Серая масса неприятеля уже почти подошла к самому краю огромного, пестрого лагеря османской армии.
Визирь выхватил из бархатного футляра тяжелую, инкрустированную медью зрительную трубу превосходного французского производства. Прильнув к линзе, он закрутился на площадке, словно раненый волк. Сразу на трех направлениях разворачивались финальные акты этой кровавой драмы. Линии трещали, знамена падали в грязь.
Но, несмотря на ужас происходящего, холодный разум Ибрагим-паши продолжал работать. Это поражение — еще не конец всей войны. Если он сможет вырвать остатки армии из этой мясорубки, если удастся уйти за спасительный Дунай, форсировать который русским с наскока будет невозможно… Но там хватает крепостиц, чтобы русские не прошли.
Или, на худой конец — визирь считал это самой крайней, отчаянной мерой — увести войска к болгарским перевалам. В тех узких горных теснинах можно обороняться даже малыми, измотанными силами против целой армады. Войну всё еще можно спасти. Но для этого сегодня им нужно выжить.