В детстве они жили в двухэтажном бараке от железной дороги, рядом с вокзалом. Жека помнил, как ходил днями по пустырям, сшибая палками лопухи, и отбиваясь от свор собак. Помнил сараи и углярки рядом с домом. Колонку для воды на улице, за два дома, большой деревянный нужник рядом с домом, и сколоченную из досок помойку, где днём и ночью кишели крысы. Ни воды, ни туалета, ни канализации в бараке не было. Был он сделан ещё при Сталине из дерева, тростника и глины, для строителей металлургического комбината. Но и в 1970-е годы в нём всё ещё жили люди.

И тут он вспомнил бабку, мать отца, давно умершую. Была она староверка, из отдалённого таёжного села, жила с ними в бараке, работала где-то на станции аккумуляторщицей — заправляла и заряжала фонари осмотрщиков путей и вагонов. И имя у бабки было старинное, Авдотья. Была она сильно набожной. На кухне в углу висел сделанный из дерева крохотный иконостас, где висели три старинные старообрядческие иконы, похоже что, древние, почти чёрные от копоти веков. Когда начиналась гроза, бабка Авдотья зажигала у икон лампаду, наполненную чудно пахнущим маслом, расстелала белое покрывало на полу, становилась на колени и отбивала поклоны, стучась лбом о пол. Молилась она при этом какому-то Николаю, называя его Николой, чтоб он прекратил сотрясать землю. Это Жека помнил совершенно точно, хоть ему и было всего лет 6.

Так и доехал до технаря, предаваясь воспоминаниям детства. Приехал к началу второй пары. Сначала зашёл к Иванычу, учителю по теплотехнике и теплодинамике, пару которого пропустил. Зашёл на перемене, увидел недовольное лицо препода, и сразу в атаку.

— Сестра заболела, Николай Ваныч… Сидеть некому было. Я отработаю в случ чо… Когда скажете. Мне и завтра тоже день надо — дела.

Жека положил полтос на стол препода и вышел из кабинета.

— Соловьёв! На уроки ходить надо! На работе так не получится у тебя! — засмеялся Иваныч, суя купюру себе в карман.

Второй парой была экономика. Этот предмет Жека любил. В первую очередь из-за преподавательницы. Звали её Римма Эдуардовна. Имя-то вычурное, но более всего вычурна сама Римма. Была она не первой свежести, лет 38-ми, но умело скрывала это. Только при ближайшем рассмотрении можно было увидеть, что безжалостное время всё-таки подобралось к ней. Была она очень высокой, очень стройной и худенькой. Плюя на все этикеты, ходила на работу в красивых платьях, строго до колена, никаких мини, но при этом такого тонкого кроя, что под ними видно было абсолютно всё. В том числе и напряжённые торчащие как пули соски на небольших полукруглых грудях. Рукава Риммы Эдуардовны были до середины предплечья и позволяли созерцать тонкие руки и изящные кисти, ногти на пальцах которых были слишком длинны для какой-то черновой работы, и всегда окрашены кроваво-красным лаком. Жека сидел на первой парте, прямо перед ней, и видел всё это в мельчайших подробностях.