Лишь три месяца назад Харви с самыми преданными из своих людей вышел на первую реальную акцию — разбил несколько автоматонов на ночной стоянке в Бруклине. Это было страшно, потом — пьяняще. Впервые в жизни он почувствовал себя не наблюдателем, а участником. Затем последовали походы в доки и прочие подобные мероприятия, оканчивающиеся порчей трёх-пяти автоматонов. Каждый раз Харви и его люди возвращались домой с чувством выполненного долга и удивлением от собственной безнаказанности. Они привыкли ломать машины. Привыкли, что за это ничего не бывает.
А вчера они вышли уже всем составом. Отряд Харви — тридцать два человека, разбитых на четвёрки, — разгромил мастерскую по ремонту автоматонов на Бауэри. Харви командовал сам, указывая, куда бить и что крушить в первую очередь. Затем они ещё погуляли по району, ломая все встречные экипажи с механическими лошадьми. При появлении полиции отступили организованно, без паники — сказывались репетиции на пустырях. Харви был доволен собой. До сегодняшнего утра. Сейчас он был похож на выжатую тряпку — мокрую, бесформенную, брошенную на пол. Морнингтон заставил журналиста рассказать всё.
Допрос занял несколько часов. Они вернулись в основное помещение, и Артур первым сдёрнул с головы матерчатую маску.
— Дышать невозможно, — поморщился британец.
Рейнольдс тоже убрал маску и просматривал записи в блокноте, а сам думал. То, что он увидел только что — это не навыки офицера колониальных войск, помогающего отцу с подсчётом финансов. Если история, которую Морнингтон рассказал Грину, имела под собой хоть какие-то основания, то Артур там, в далёкой Азии, был не счетоводом. Морнингтон был шпионом — настоящим, действующим, тем, кто умеет не только убивать, но и заставлять говорить. А кто ещё мог так скрупулёзно вести допрос несколько часов подряд? Только слишком уж молод. Сам Рейнольдс, имевший лихую и насыщенную жизнь, разменял уже четвёртый десяток и едва поспевал за мыслью Морнингтона. Это во сколько Артур начал, чтобы к текущему возрасту наработать такой опыт и широту знаний? Вопрос, на который у Рейнольдса не было ответа.
— Стэн, этого, — Морнингтон кивнул себе за спину, туда, где за дверями остался Харви. — Аккуратно помять и подсунуть в какую-нибудь больницу. Только аккуратно! Мне не нужен калека и инвалид, просто чтоб он подольше полежал и подумал о жизни.
Колфилд с серьёзным видом, а не со своей привычной ухмылкой, кивнул.
— Сделаем в лучшем виде, сэр.
Причину, по которой южане так уважали Морнингтона, Рейнольдс тоже не понимал. Чем-то Артур их зацепил, да так глубоко, что даже его происхождение — британское, чуждое для них — южан не заботило совершенно. Было в нём что-то такое, что говорило громче слов и сильнее крови.