Вообще, я не совсем понимал, как относиться к Российской империи. Родился я на, формально, русской земле, пусть и другого мира. Да только в моём времени не было ни стран, ни народов в том понимании, в каком они существуют сейчас. Даже русский язык разделился на два диалекта — восточный и западный. Оба диалекта теряли лингвистические особенности русского, только западный из-за постоянного смешения с английским, а восточный — соответственно, с китайскими диалектами. Так что мой родной «русский» для носителей языка этого времени показался бы тарабарщиной малограмотного татарина: «Во до Малобайкальск город матерью и сестрою цзян шэн, юность там рос. После армия звать — уйти срок». Впрочем, ребят с запада местные точно не с ходу поймут — всё равно что плохо говорящий по-русски иностранец: «Караван exit сделал из Навапетровска, абошёл Уральских гор ат юга, и lost himself в Сибирских лесах». Так что меня даже с очень большой натяжкой к местным русским отнести не выйдет.
В общем, пана Казимира я пригласил в Нью-Йорк для вступления в должность — его же оформить надо, да и наблюдателя с моей стороны приставить. Как бы я ни доверял El Fantasma в этом вопросе, в таких делах всегда нужна перестраховка.
Днём ко мне снова пришёл Грин.
— Вам прислали приглашение на небольшой благотворительный бал.
Я ответил, не отрываясь от чтения документов:
— Для благотворительных вечеров у меня есть ты.
— Приглашение пришло из мэрии. И подписано лично мэром Смитом Эли-младшим.
На стол легла красиво оформленная бумага.
— Вам придётся найти весомую причину не пойти, если вы не хотите оскорбить мэра, сэр, — вкрадчиво продолжил Грин. — А прямо сейчас оскорблять мэра нежелательно.
Как будто я сам этого не знал.
Карета въехала в распахнутые кованые ворота особняка на Мэдисон-авеню, и я невольно отметил, насколько здесь всё было… не кричащим. Никакой позолоты на фасаде, никаких гипсовых львов, никакой вычурной лепнины, от которой у нормального человека начинало рябить в глазах. Просто элегантный, строгий особняк из серого камня с высокими, но без лишней помпы, окнами и матовыми фонарями по бокам от дубовой двери. Здесь чувствовался вкус — тот самый, который не покупается за деньги, а либо есть, либо его нет. Выдрессированный лакей встретил меня у кареты и проводил до входа, где принял шляпу и верхнюю одежду. Хотел забрать трость — я не отдал.
Внутри оказалось теплее, чем на улице, — не только от каминов, которых я насчитал в холле три штуки, но и от общего ощущения какой-то мягкой, почти домашней устроенности. Стены из светлого дуба, на них — несколько полотен, явно не из лавки уличного торговца, а с толком, и при этом ни одного навязчивого взгляда, ни одной картины, которая кричала бы: «Посмотри, как я дорога!» Гости, разбитые на небольшие группки, о чём-то негромко беседовали, никто не напирал, не пытался перекричать соседа. Шампанское разносили на подносах, а не поили из ведра у стены. Словом, место, куда не стыдно прийти и из которого не хочется сбежать через полчаса. С учётом моей глубокой принципиальной нелюбви к подобным сборищам это уже большой комплимент организатору.