«Семь девок спрятать? — мысленно обрадовался Зализа. — И получить взамен полсотни судовой рати и чуть больше бездоспешных смердов? Да хоть на всю жизнь!»
— С радостью помогу, — вслух согласился опричник. — Поселим пока в моей деревне. За своих близких ратник всегда должен быть спокоен.
В крепостице началась суета сборов. Первыми, естественно, собрались варау: индейцы сняли шкуры со своих вигвамов, затоптали костры, покидали в рюкзаки котелки — и оказались готовы в путь. Рыбацкая лодка, в которую весь гарнизон поместиться все равно не мог, стала сновать между берегом и островом, и вскоре все племя оказалось на месте будущего Петергофа.
Клубники провозились намного дольше, потратив время не столько на укладывание палаток и мытье кухонных котлов, сколько на снятие силков, расставленных по всему острову и разделку тушек пойманных зайцев и косуль — не бросать же их! Дело кончилось тем, что на Котлин опустились ранние сентябрьские сумерки, и отправку оставили до утра.
Следующим днем Зализа и Росин с первой лоймой переплыли пролив, высадились на берег, поднялись на невысокий, поросший березняком холмик. В изумлении огляделись. Вокруг стояла нетронутая зеленая трава, шелестела листва деревьев, застенчиво шуршали у болота кусты.
— Вот блин, — первым признал очевидное Росин. — Удрали.
Индейского племени варау в роще не было.
Дождь
Первое, что всегда делала Матрена, завидев неспешно двигающуюся пару лошадей с одиноким всадником — это затапливала баню. Нислав ввиду дома коней своих никогда не гнал. Один раз свалился, решив похвастать мастерством, больше позориться не хотел. Он спокойным шагом подъезжал к дому, спускался на землю, снимал с седла пищаль, тщательно обтирал ее тряпицей, относил в дом. Затем так же старательно протирал и ставил рядом бердыш. Расседлывал лошадей, заводил их во двор, в конюшню, самолично наливал теплой, из уличной бадьи, воды, насыпал овса.
Затем поднимался в дом. Хозяйка, стараясь не смотреть на мужика, накрывала на стол. Он неторопливо ел, затем отправлялся проветривать баню. Женщина торопливо заканчивала дела по дому и по хозяйству — и вскоре слышала хрипловатый крик:
— Матрена, спинку потри!
Она заходила в жаркую, полную клубов пара баню, скидывала с себя одежду, и уже там они наконец-то здоровались по-настоящему. Здоровались долго, дотемна, а в преддверии полуночи оставляли начинающее остывать помещение баннику с его друзьями: чертями, лешими, овинниками;[183] а сами перебирались на мягкий перьевик.
После двухлетнего поста мужик Матрене попался ненасытный. Он не давал покоя ей весь вечер после бани, на следующий день обязательно заваливал после обеда, и еще хоть раз днем, и только к третьему дню немного успокаивался — но поутру дня четвертого его обычно забирал барин в очередной объезд.