— Откуда у тебя здесь гречиха, Антип? — укоризненно покачал головой опричник. — Хитришь опять, человече…
— Позем за излучиной Ижоры засеял, — признался чухонец и, словно в оправдание, добавил: — Хорошо, у нас хоть татар проклятущих нет. А от дикарей северных как-нибудь отобьемся.
— Честный ты мужик, Антип, — покачал головой Зализа, допил из ковша мед, и закончил: — Но глуп изрядно. Кто такой татарин? Степняк, бродяга. Ну, наскочит он на тебя раз, ну и что? Он же по своей степи ползет, как гусеница обожравшаяся. У него и табун, и стадо скотины всякой, и женки в повозке, и дети голопузые. А я жену с детьми в крепости оставлю, сам с дружиной на коней заскочу, да возьму по три заводных, да не пасти их стану на тощей траве, а овсом отборным накормлю — и догоним мы твоего татарина за два дни, вырубим его под корень, а жен и детишек разгоним по степи, чтобы всем прочим рассказали, чем незваных гостей на Руси встречают. Здешние дикари, Антип, хитрее. Они тайком выскочат, брюхо свое голодное на земле нашей набьют, да скорей назад спрячутся, в замки свои орденские, да за море варяжское. И выковыривать их оттуда придется, как хорька вонючего из глубокой норы. За день-два не справишься, одним мечом да стрелой не обойдешься. Будь они татарами — давно бы извели нехристей, да в веру истинную обратили.
— Как же люди сказывали, Семен Прокофьевич, — осторожно поинтересовался Антип, — про набеги татарские? На Владимир, Елецк, на Хлынов?[94]
— То по нерадению боярскому! — решительно отрезал опричник. — Да по малолетству государеву. Ныне царь наш на столе твердо сидит, а потому Казанский хан саблю ему уже поцеловал, Астраханский челом бьет, а Крымский за рогатками засечными сидит, зубами лязгает, часа своего ждет! Не будет более татар на Руси, кончилось их раздолье. А бояр крамольных государь всех по именам запомнил, за слезы народные сполна заплатят!
Антип упас на колени, и истово перекрестился, сообразив, что усомнился в царской власти. Однако Зализа великодушно похлопал его по плечу:
— Не бойся. Смуту в московских землях государь осадит, дурные головы отсечет, придет час и здешних дикарей. Не спасут их ни стены каменные, ни моря широкие. Дети твои и не вспомнят, каковы они с виду. Все, — отдал опричник смерду деревянный, с резной ручкой ковш. — Ступай…
Семен зарылся глубоко в сено, поворочался, положил под голову сложенную попону, под руку — пояс с саблей, закрыл глаза и сладко, спокойно заснул.
Избушка на опушке
Поутру чухонцы накормили засечников рыбной кашей с грибами, поднесли сладковатого сыта, и стали отгонять с лес пронзительно визжащих поросят, величественно пережевывающих жвачку коров, пузатую лошадь и весь куриный выводок. Все прекрасно понимали, что уткнувшиеся за Кузькиным ручьем в непроходимые болота, неведомые чужаки сегодня пойдут назад.