— Рита… уфф… будь осторожна. Саша сдал нас, мы… условились встретиться…

Резкий вой — поезд, пролетающий мимо на фоне, с его тревожным свистом, как крик в тоннеле. Слова потонули в металле, шуме рельсов, в раскатах подземки. Но Рита вслушивалась, как будто могла расцепить звуки и вытащить правду из грохота.

— Я даже не успел дойти, как за мной началась погоня… вроде бы… экономическая безопасность…

Голос дрожал, он обрывался, будто у Сережи не хватало воздуха. Он говорил с хрипом, глухо. Его дыхание било в микрофон — тяжёлое, рваное. И всё усугублялось звуками на фоне, которые то и дело перебивали ослабевшего автора.

— Сейчас я выезжаю к тебе… дозвониться не получилось… Надеюсь, ты включишь телефон раньше, чем через пару дней… будь осторожна с Сашей…

И — тишина.

Запись оборвалась так резко, как будто её перерезали ножом.

А вместе с ней внутри Риты что-то оборвалось. Как будто мгновенно распустилась нить, которая еще держала её разум в узде. Пульс застучал в висках, сердце в горле, грудь сдавило, словно невидимая рука сжимала изнутри. Комок подступил к горлу — теплый, липкий, предательский.

— Нет… нет… нет… — еле слышно вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы.

В груди заклокотал крик, но голос предал — он остался внутри, сорванный. Глаза начали мокнуть, хотя слёз ещё не было. Только дрожащий зрачок, бешено мечущийся от окна к полу, от потолка к экрану телефона.

Рита схватилась за голову, пальцы бешено вцепились в корни волос. В наушниках больно заскрежетало, один вывалился, второй тоже готовился упасть. Мир покачнулся. Или это вагон поезда? Мы снова тронулись с очередной остановки, гудок разорвал реальность, колёса начали натужный разбег по старым рельсам.

Свет в купе мигнул.

Саша сдал нас.

Фраза резала по памяти, как стекло по коже. Она слышала голос брата — надломленный, настоящий. Не было в нём ни притворства, ни паники, только страх и решимость. А значит… кому верить?

А она?

Она сомневалась. В нём. В том, кто был рядом всю жизнь. В своём брате.

Пальцы дрожали, как в лихорадке. Телефон в руке стал тяжелым как кирпич. В груди что-то дергалось — живое, испуганное. Обиды, вина, тревога и гнев перемешались в коктейль, который давил изнутри.

— Чёрт… ЧТО происходит⁈

Она прижалась лбом к стенке вагона, холодной и чуждой. Пейзаж за окном остался прежним: сонные деревья, редкие станции, умирающие деревни, запущенные поля пшеницы. И никто не знал, что внутри неё всё рушится. Пассажиры спали, служивые курили в тамбуре, а проводницы пытались их разогнать. Как будто ночь не собиралась ни заканчивать, ни начинаться.