Тот, кто еще недавно распоряжался человеческими судьбами, решая, кому из них жить, а кому умереть под пытками, теперь вынужден был сносить не бывалые в своей жизни унижения. Его, голого осмотрели, вплоть до анального отверстия.

Потом отправили под еле теплый душ и велели надеть другую одежду. К удивлению Мюллера это оказалась не тюремная роба, а вполне приличная цивильная одежда. Когда он оделся, сержант знаком показал:

— Пошли.

Камера оказалась маленькой, метра три на два. Железная койка была привинчена к полу, как и стол. Другой мебели не имелось. Сквозь зарешеченное окно, под самым потолком, ничего разглядеть, наверняка, было невозможно. Над дверью горела лампочка в сетчатом колпаке.

В углу, отгороженном деревянной перегородкой, было некое подобие отхожего места, а рядом умывальник. В общем условия напоминали те, что были предоставлены заключенным в лучших тюрьмах Рейха.

— Спать, — приказал конвоир по-русски, но заключенный понял.

Дверь захлопнулась. Загремел засов. Мюллер сел на койку, обхватив голову руками. Он понимал, что пытать его пока не будут, а вот без долгих, изматывающих допросов не обойтись. Хочешь не хочешь, а придется выложить все, что от него потребуют.

Бывший группенфюрер сам не заметил, как уснул. Разбудил его лязг открываемой двери. Вошел конвоир и поставил на стол металлические предметы. Спросонья, заключенный не сразу сообразил, что это посуда. Видимо, наступило утро и ему принесли завтрак.

Бывший шеф Гестапо умылся под тонкой струйкой холодной воды. Из умывальных принадлежности имелся кусок коричневого резко пахнущего мыла. Ни зубного порошка, ни щетки ему не предоставили. Вытерся серым вафельным полотенцем.

Сел завтракать. К своему немалому удивлению обнаружил, что в алюминиевой миске не пустая баланда, а вполне сносная, пусть и грубая на вид, каша из крупных зерен, сдобренная животным жиром. Полагался также хлеб, а в жестяной кружке — не крепкий, но сладкий чай.

Когда посуду забрали, Мюллер хотел было прилечь, но засов снова лязгнул, а дверь отворилась. Бывший шеф Гестапо, в тюремных порядках разбиравшийся, поднялся с койки. Вошел тюремный офицер, видимо, в чине лейтенанта, сказал по-немецки:

— Арестованный Мюллер, вас вызывают на допрос.

Познань, окрестности северного форта. 21 октября 1941 года.

Всю ночь саперы, что залегли неподалеку от форта спали. Лишь часовые попеременно таращили в темное небо глаза, глядя на расцветающие гроздья осветительных ракет, которые запускали фрицы, опасаясь ночной атаки.

Болото дышало, туман плыл над водой, плотный как кисель. Когда гасла очередная ракета, наступала темень, хоть глаз выколи. Только с запада, со стороны города, небо розовело. То ли горели склады с горючкой, то ли шинный завод.