— Вы что, запихали мне что-то в башку? — уточнил Лежнев.

— Именно так. Вам установлен имплант, сглаживающий пики эмоций. Это устройство помогает быть наиболее эффективным в служении своему народу, усиливает сосредоточенность индивида на задаче, добавляет положительных эмоций, если индивид выполняет то, что от него требуется, и немного угнетает, если индивид делает не то, что необходимо. Вы скоро привыкнете и оцените подарок, который вам сделали. Кстати, именно благодаря тому, что у вас нет аналогичного устройства биолюбов, мы окончательно убедились, что вы не принадлежите этому народу. А сейчас, повторю свою просьбу — вернитесь, пожалуйста, на кровать. Нам необходимо провести ещё некоторые исследования. К тому же имплант ещё не до конца развернулся. Основные функции уже в норме, но подключение к зрительному и слуховому нервам ещё не закончено. Лучше оставаться в кровати, когда это произойдёт.

Герману стало ужасно неловко и стыдно, что он заставил человека ждать. «Подожди-ка, мой марионеточный друг. С чего тебе стыдиться? Ты ведь на эту хрень не подписывался. Тебе силой впихнули в башку какую-то гадость. Давай-ка вспомнил, что ты должен был почувствовать, если бы не эта железка?»

Сосредоточиться на том, что он должен был почувствовать, оказалось сложновато. Очень отвлекала необходимость выполнить указания начальника. «Так. Скорее всего, ты бы разозлился. Очень, очень сильно разозлился. И наверняка попытался бы хорошенько отделать первого встречного и сбежать. После этого, конечно, рванул бы к своим». Сейчас эти желания, которые он должен был почувствовать, но не почувствовал, казались глупыми и ненужными. Собеседник, видно же, милейший человек. Этому технофанатику хотелось доверять. Очевидно, что он желает только добра. Если делать то, что он говорит, будет только лучше!

Герман нежно взял мужчину за плечо левой рукой, а правой двинул в рожу. Раз, другой, потом со всех сил припечатал к стене так, что затылок гулко стукнулся об косяк. Это было ужасно. Невыносимо. То, что он сотворил со своим другом… это преступление. Мгновенно накатила депрессия, даже стоять стало трудно. Остро захотелось повалиться на месте, скрутиться калачиком, и закрыться от этого ужаса, который он сотворил. Спрятаться, забыться. Не осталось никаких мыслей — думать слишком тяжело. «Как Тиана смогла решиться? — мелькнула вялая мысль, — этому невозможно сопротивляться. Просто невозможно, и бессмысленно. Но она смогла».

Ложиться на пол Герман не стал. Он подошёл к стене, уже немного испачканной красным, развернулся, и принялся долбить её затылком. Удар. Больно. Но недостаточно. Герман ударил посильнее, с размаха. В голове вспыхнуло, перед глазами сначала мелькнули какие-то значки, потом потемнело. Зато депрессия немного отступила, появилась злость.