Артюр Краван оказался в Нью-Йорке накануне Первой мировой войны, когда Европа тонула в окопах, а Америка готовилась к призыву. Он прибыл туда буквально из ниоткуда: из Барселоны, где дрался с чемпионом мира по боксу, из Мексики, где преподавал физкультуру и читал лекции о египетском искусстве, из Канады, куда пробрался в солдатской форме, чтобы не стать солдатом. В Нью-Йорке у него не было ни виллы с верандой, о которой он рассказывал всем подряд, ни постоянного жилья — ночевал у проституток, а днём блистал на ужинах в честь самого себя, спрашивая американцев, почему они такие невыносимо грубые, и тут же получая приглашения в гости. Он появлялся на балах-маскарадах в простыне, накинутой на голое тело, и пытался её снять, оказавшись в центре внимания. Его жизнь была перформансом, который он не умел и не хотел останавливать.

Краван шёл против всего, что можно было назвать литературной или художественной серьёзностью. Он презирал прозу, высмеивал Андре Жида, издавал журнал «Сейчас», где публиковал оскорбительные заметки о художниках под собственным именем, а более приличные тексты — под вымышленными. Он продавал журнал у дверей Салона Независимых, зная, что оскорблённые художники купят его, чтобы увидеть свои имена в печати. Он описывал Оскара Уайльда, которого никогда не видел, с детальностью заводчика лошадей, а потом сравнивал его с гиппопотамом. Он утверждал, что настоящий художник должен родиться скотом и уметь им оставаться. Его современники не знали, где он на самом деле — во Франции, в центральной Европе или в Греции, где внезапно объявлялась афиша о боксёрском поединке....