Даниэль вышел из Киноклуба Сен-Жермен-де-Пре со звоном в ушах, будто из его черепа пили каннибалы. Он попытался высказать новые идеи об искусстве кино, но его слова возвращались проспиртованным эхом. Зал взбунтовался, когда он объявил о разрушении кинематографа, о необходимости оторвать у него оба крыла — звук и визуальный образ, заставить плёнку гореть, кричать, становиться радио. Кто-то крикнул «живодёр», кто-то «анархист», а он стоял среди свиста и аплодисментов, уже видя свой будущий фильм целиком — от титров до конца.

Исидор Изу пришёл в Париж из румынского Ботошань с уменьшительным именем, которым звала его мать. Он верил, что слова иссушают всё, что осталось от душевных богатств, что поэзию больше нельзя переделывать — её нужно вскопать заново, во имя букв. Он предлагал глагол, подобный сотрясению, и ждал последователей, которые ворвутся в историю через книги. Его неудобство было в том, что он строил систему там, где другие довольствовались шуткой или амнезией: дадаисты отбрасывали буквы, сюрреалисты предавали собственную суть, а он требовал, чтобы каждый поэт объединил всё со всем через новые знаки....