Сюрреалисты лишились привычного мира: поэзия в нём была украшением салонов, а свобода — вывеской на биржах и казармах. Их революция, задуманная как взрыв воображения, столкнулась с жестокостью истории: тюрьмы не открылись, армии не распались, колониальные выставки продолжали работать, а над поэтами нависали судебные дела. Капитализм поглотил даже эротическое бунтарство, превратив желание в товар. Те, кто верил, что автоматическое письмо и гипнотический транс перекроят человеческое сознание, обнаружили, что механизмы оболванивания оказались проворнее.

Андре Бретон и его единомышленники — от Антонена Арто до югославских и арабских групп в изгнании — несли в себе уязвимость особого рода. Они требовали полноты: поэтическая мысль должна была одновременно оградить от капиталистического безумия и вскрыть утопический потенциал мгновения. Это требование абсолютности делало любой компромисс невыносимым. Они не могли довольствоваться эстетической резервацией, куда буржуазия загоняла искусство, но и прямое политическое действие разъедало их изнутри, сталкиваясь с диктатурами, которые притворялись революционными. Их слабость крылась в самой интенсивности веры: чем радикальнее был проект, тем болезненнее каждое поражение....