Катя лежит на липкой оранжевой клеенке в предродовой палате и слушает истошные крики из соседнего зала. За месяцы вынашивания ноги превратились в беспомощные палки, тело отказало, а ребёнок, этот четырёхкилограммовый батончик со слишком свободолюбивым характером, вцепился изнутри и не желает выходить. Когда санитар ложится на неё сверху, как пресс, она слышит странный звук «ххррум» — и сразу чей-то дикий животный крик. Кричит она сама. Потом акушерка вдевает толстую нитку в кривую иголку и лжёт, что шовчиков всего пара, совсем не больно, а анестезия — это ведь тоже укол, так что потерпите. Дома Катя валяется, как мясо на прилавке, молоко льётся рекой, она кормит и худеет, кормит и худеет, а Лёшка сосёт и толстеет. Молодость берёт своё, девочка восстаёт, приободряется, идёт в театр на «Юнону и Авось» — первый раз за почти год, в длинном шёлковом балахоне, который предназначался для лета. Бабушка Лидка в темно-синем платье с люрексом шепчет про Караченцова, про его выпуклые глаза и невероятное обаяние. А сзади какая-то делегатка кашляет в самый прекрасный момент.

Через пять дней Катя закашлялась тем самым кашлем. Потом и Лёшку стало корежить. Двухмесячный ребёнок не умеет откашливаться, слизь забивает нос, горло, трахею, он складывает губки трубочкой, давится, краснеет, извивается. В инфекционной больнице Катя висит на его кроватке, как перекинутое через веревку бельё, вытягивает из микроскопического носика вязкую слизь отсосом, приводит его в чувство сама, главное — не заснуть. Профессор Новелла Николаевна в жемчужном колье, уже не украшающем старинную шею, перебирает бусины как чётки и говорит: он будет кашлять сто дней. Гидроцефальный синдром, взгляд плавающий, родничок пульсирует над головой. Ленечка из Ларошеля приезжает, сияет, обещает: товарища подлечим, будет как новенький. Но Лёшка плачет постоянно, отчаянно, очень жалобно — хочет что-то сказать и не может....