Такова же, понял я, вся человеческая мудрость, пытающаяся уловить разумом лежащее за его пределом… Таинственны пути Господа, и смешон человек, думающий, что постиг их своим мозжечком.

Мой ум делался все спокойнее и яснее, и страшные видения исчезали. Вернее, они продолжали возникать, но четыре такта благословенной крути дробили любую кручину на части и делали ее ничтожной. Я вращал педали как учил Вася Атлет, и это продолжалось так долго, что потеряло смысл вычислять, сколько прошло времени.

Наконец мой разум окончательно склонился к Вольнобегу и стал подобен зеркалу. А потом исчезло даже оно. И тогда я узрел еле заметное дрожание света со всех сторон – и услышал испуганные детские голоса, поющие где-то в вышине:

– Ветерок! Ветерок! Обещай нам, что будешь дуть вечно, И летать, и витать, и над миром смеяться беспечно…

Я слышал эту песню в Чистилище – она часто звучала, пока мы крутили педали. Я помнил, что особенно трогал меня именно этот испуг, просвечивающий в звонкой радости хора. Кому из нас в детстве не страшно? И как смешны эти страхи кажутся потом…

Я сосредоточился на четырех тактах, время от времени перенося внимание от ног к уму, чтобы убедиться в его свободе от кручины. И скоро детский хор стал звучать со всех сторон, как происходило во времякрутилова (мне вспомнилось это неземное слово). Потом мои руки и ноги начали оплотняться… И вдруг я ощутил зверский холод.

У меня появилось тело.

Я прибыл в Чистилище. Все было прежним – и иным. Наверно, потому, что я оказался здесь уже не во сне, а наяву.

Мои видения во время припадков и раньше не уступали яви по отчетливости. Но я всегда возвращался из них в Верону.

А сейчас возвращаться было некуда.

***

И вот ведь какая неблагодарная зверюшка человек! Минуту назад я убегал из бездны, полной неизреченного ужаса, и Чистилище виделось мне блаженным приютом. А теперь мне показалось, что я попал в забытый богом ад.

Дул ветер, полный колючих снежинок… Уж не к нему ли взывал детский хор? Тогда испуг в голосах становился понятней.

Мое тело, одетое в дурно сшитый и грязный камзол, было обмотано тряпками, защищающими от ледяной стихии. Голову покрывала шапка с длинными ушами, закрывавшими щеки от ветра. Мои руки в рукавицах лежали на неподвижной железной скобе, и я чувствовал холод металла сквозь грубую толстую ткань.

Но эта кажущаяся суровость была, в сущности, блаженством по сравнению с вечным проклятием тех мест, откуда я только что выбрался. Зажмурив глаза, я стал крутить на четыре такта – и вскоре понял, что это благословенное действие не только утишает ум, но и помогает согреться. Последнее, однако, далось бы проще, не будь я так голоден.