Он прав, подумал я. Если я в Чистилище, в таком подходе есть смысл и надежда.
– Прочти вот это…
В мои руки легла засаленная бумажная книга.
– Смотри, – прошептал седобородый, – чтобы вертухаи не видели. Перед петухом тоже не отсвечивай. Читай скрытно под плошкой…
Он кивнул на тусклый масляный светильник рядом.
– Про что тут? – спросил я.
– Про самое главное. Как черезкруть душу спасти. А когда весь канон постигнешь, так и молитву мою поймешь… Читай прямо сейчас, до утренней открутки.
Под горящей на стене плошкой были пустые нары – видимо, специальное место для чтения. Седобородый отошел, и я переполз туда с книгой.
В свете плошки я разглядел ее лучше. Переплет у тома отсутствовал, а страницы были дочерна захватаны множеством немытых пальцев.
Я перевернул страницу и вздрогнул.
Среди сальных пятен чернели два стоящих рядом алефа. В точности как в гримуаре.
Буквы казались нарисованными пером. Над ними не было ни значков, ни акцентов. Но их размер, начертание и расположение на странице делали сходство с кодексом очевидным.
Разрешения перевернуть следующую страницу не было. Но мои пальцы сделали это сами.
Я увидел текст, набранный аккуратными маленькими буквами – и стал читать его, изумляясь и ужасаясь тому, что понимаю каждое слово.
Мало того, слова эти звонко и светло отзывались в моем сердце. Прежде я испытывал подобное только в детстве.
АФФИДАВИТ АКУРКОВА Откровенный рассказ крутильщика своему духовному брату о мистерии земного шара и тайне свободной воли. часть первая Я пишу этот аффидавит не с целью войти в историю или оправдаться перед потомками. Подобное не занимает меня совсем. Но открывшаяся мне истина слишком важна, чтобы угаснуть с огоньком моего разума. У меня есть долг перед светом, озарившим мрак моего бытия. Пусть после моего ухода этот аффидавит поможет простым и бесхитростным людям нашего мира, перед которыми я так виноват. Не стану много говорить о себе. Я получил образование в точных науках и добился многого еще в юности. Я работал на жирных котов, обворовавших советскую старость, верно служил их алчности и питался объедками с их стола. Ни один юрист не доказал бы, что мы украли чьи-то деньги. Но всем было понятно – мы распилили то самое будущее, за которое умирали отцы, деды и прадеды советских трудяг. Совки еще надеялись, что юная гостья из будущего шагнет с телеэкрана в их бетонные боксы, а мы уже вовсю шортили деривативы их погребальных фьючерсов. Я отвечал за алхимическую (по Соросу [3] ) перегонку украденного и парковку вырученных средств. В сущности, кормило меня людоедство (теперь, btw, это официально признано на всех уровнях). Алхимия финансов в том и состоит, что людей превращают в золото. Я утешал себя тем, что это общий бизнес хозяев нашего мира, и не видел здесь моральных проблем. Я был хорошим менеджером и относился к своим занятиям с иронией. Так в те дни жили – вернее, пытались жить – все. Когда над миром разбушевалась гроза, карма привела меня в Лондон. Говорить о своей работе не стану – она не имеет отношения к аффидавиту. Скажу только, что там я окончательно разуверился в людях. Мое сердце, однако, было еще живо. В свободное время я читал и размышлял, пробуя также писать. Как и всякий застрявший в Лондоне русский человек, я быстро сделался консерватором и традиционалистом. Тайных своих взглядов, конечно, я не афишировал. Огромное влияние оказали на меня прозрения Поршнева, еще в прошлом веке раскрывшего главные технологии либеральных суггесторов в годину российских неустройств. Я мечтал отлить свое понимание проблемы в труд, объясняющий нашу цивилизационную немощь, и даже придумал название: «Пролегомены к Просранному, или Тотемом по Табу». Первая часть моего опуса была о том, что со времен крещения славяне отдают свою надстройку на аутсорс, отчего в наши дни их способен надолго загипнотизировать любой бродячий цирк. В антрактах же нас месмеризируют европейские