Но точно так же мне прежде казалось, будто я отвечаю петуху, когда неясные слова рождались без всякого моего усилия. Если бы я понял их смысл, я до сих пор думал бы, что говорил сам…

Это было головокружительно.

Как будто мой дух прикрепили к телу, одушевленному кем-то еще – и чужое бытие сразу стало моим. Я принимал движения другого человека за собственные и с каждой минутой мучился раздвоением все меньше.

Но это вызывало глубокое недоверие к самому бытию. Может быть, меня настоящего когда-то приклеили к веронскому чернокнижнику и злодею точно так же, как сейчас к хилому загробному телу? А я просто поверил, что это и есть я на самом деле?

Но кто тогда я настоящий?

От этих вопрошаний начинала кружиться голова. К счастью, долго думать мне не позволили. Прошло полчаса, и нас повели, как объяснили соседи по нарам, «крутить».

Нас вывели на холодный двор и посадили на металлические рамы с узкими сиденьями. Под ними находились рычаги, приводимымые в движение усилием ног. Устройства эти были грубыми и странными, неясного назначения – мы крутили зубчатую передачу с цепью, но не совершали никакой полезной или внятной мне работы.

По долетевшим до меня обрывкам разговоров я понял, что наше мускульное усилие как-то связано с вращением огромной высокой мельницы неподалеку. Похоже, ее крестовину мы и раскручивали загадочным способом. Если так, толку в наших усилиях было мало – вращались лопасти довольно неспешно.

Потом нас повели на трапезу. Еда оказалась скудной, пресной и водянистой – здешние властители явно не собирались превращать нас в золото. Отобедав, мы вернулись в камеру.

Я тут же заснул на своей лежанке.

Проснулся я оттого, что рядом со мной начал молиться седобородый старичок. Он еле слышно повторял:

– Смерть, завали жало! Смерть, завали жало!

Дождавшись, когда он умолкнет, я попросил объяснить смысл этой молитвы. Он ответил, что я не пойму. Мне стало обидно – но делать было нечего. Я лег на свое место и заснул опять.

Меня разбудило осторожное прикосновение чужих пальцев. Рядом сидел на корточках тот же старик. Увидев, что я открыл глаза, он спросил:

– Крутить по-умному хочешь, или по-глупому?

– По-умному – это как?

– Чтобы душу спасти.

– Я могу спасти душу? – спросил я. – Не поздно ли?

В этом вопросе была, конечно, инерция моей обычной веронской насмешки… Но ведь говорит чужое тело, опомнился я. Я просто слышу его речь и принимаю за свою, и так, возможно, было со мной всегда…

А кто тогда согрешал? Я или тело? Боже, как легко запутаться в этом мире.

– Не поздно, друг. Никогда не поздно.