Я попытался улыбнуться, и худой человек в зеркале сделал кислую гримасу. Я вдруг понял, что никакой кольчуги на мне уже нет – она исчезла, как только мое платье сменилось. Отчего-то я остро ощутил свою уязвимость.

И тут по моему телу пробежала незнакомая дрожь.

Меня охватило тревожное предчувствие – словно в небесной канцелярии выписали приказ о моем аресте, и на меня уже неслась невидимая грозовая туча…

В моей голове раздались слова исповедника:

– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Это страшная мука – попасть в ад живым. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за тот же грех. Оно ждет и тебя, Марко…

Так вот оно что, подумал я. Видимо, надев маску, я переполнил чашу божественного терпения, и меня заберут в ад прямо в теле…

Но тут же я вспомнил, что надевал эту маску прежде, и ничего подобного не произошло.

Может быть, какая-то случайная мысль разбудила мою совесть? Или мой страх? Ведь совесть, как говорил мой учитель-сарацин, и есть детский страх разонравиться Богу…

По моему телу прошла судорога. Потом еще одна – и я понял, что дело не в маске и не в совести.

Приближался припадок. Я все-таки унаследовал падучую Эскала вместе с его дворцом.

У меня хватило сил добраться до золотого блюда на тумбе, схватить деревянную палочку и сжать ее зубами. Затем я дернул за шелковую ленту.

Вдали прозвенел колокольчик.

Я больше не мог сопротивляться судьбе. Черти так черти. Живым в ад так живым в ад. Скрестив руки на груди, я впился пальцами в свои вздрагивающие плечи – и повалился на подушки ковра. Судорога, еще одна.

– Иду, господин! – закричал за дверью мужской голос.

Это были слуги.

Слишком поздно. Еще одна судорога, и я перестал сопротивляться припадку.

***

Мне доводилось слышать, будто черти вылавливают наказание грешнику из его собственного ума – как жирную мозговую кость из кухонной кастрюли. И выбирают они именно то, чего бедняга боится больше всего.

Я рушился в ад и ожидал невыносимой, превосходящей все мыслимое боли – ибо знал, что мое тело упадет в котел с расплавленным золотом. Один порчелино из Приюта Согрешивших и Кающихся успел прокричать это проклятие перед тем, как его угомонила рапира.

Но боли не было.

Когда я пришел в себя, на моей голове оказался пыльный мешок. В аду было холодно и пахло вареной капустой – запах просачивался даже сквозь мешковину. С лихим, но несколько нарочитым молодчеством рядом со мной переругивались невидимки – то ли воины ада, то ли черти.

Меня втолкнули в комнату, дверь которой я задел плечом. Потом с головы сняли мешок. Сзади раздалось грязное ругательство, и дверь захлопнулась.