Я был в темнице. На меня внимательно смотрели мрачные мужланы в грязных и дурно сшитых робах.

Прямо передо мной возвышались трехъярусные нары, где было устроено подобие алтаря или трона. Яркие тряпки, портреты каких-то бритых мужчин, банки с цветами, прозрачные сосуды необычной формы и множество иных предметов, назначения которых я не понимал.

Среди этого убогого великолепия восседал самый натуральный черт: голый по пояс мужчина лет сорока с голубым гребнем над головой. Гребень был собран из его собственных волос, куда для жесткости вплели разноцветные перья и проволоку.

Впалую грудь демона украшало множество татуировок. Самой заметной был расправивший крылья оранжевый петух.

– Петушиную масть уважаешь? – низким контральто спросило это существо.

Я подумал, что демон говорит о червах и бубнах, называя их так из-за цвета, но тут же сообразил – он мог иметь в виду себя самого.

– Я все масти уважаю, – ответил я. – Ты петух?

– Я пернатый, верно. За что чалишься?

– Военный навоз продавал налево.

После этих маловразумительных слов, произнесенных моим ртом, я понял наконец, что говорю не совсем я – хотя речь вроде бы идет о левом пути.

Тело, которое я ощущал, не было моим. Я принимал его мускульные интенции и движения за свои, потому что они воспринимались как мои собственные – тем единственным способом, каким мы переживаем подобные вещи. Если у нормального человека чешется пятка, он ведь не спрашивает себя каждый раз, чья это пятка. Лишь когда «мой» рот начал произносить бессмыслицу, подлог сделался заметен.

– Пойдешь крутить, навозник? – спросил петух. – Или в отказ?

– Крутить.

Сказал опять не я, а мой рот. Но некое отдаленное понимание смысла у меня мелькнуло. Согласившиськрутить , я проявил покорность судьбе.

Похожий на петуха демон сразу потерял ко мне интерес.

– Тогда вали к гопникам, – процедил он и указал в дальний угол камеры. – Пусть они тебе шконку назначат. Петушатник обходи стороной, целее будешь. Про прихваты прошлые тоже забудь. Будешь глину тырить, накажем жопой…

По гоготу негодяев в синих робах я понял, что это была шутка.

Все же вокруг был не совсем ад. Во всяком случае, не самое его дно. Скорее всего я находился именно в Чистилище – а значит, у меня оставалась надежда на искупление.

В крутильном углу было многолюдно. Народ здесь выглядел не так угрожающе, как битюги у петушатника. Со мной сдержанно поздоровались и показали свободную лежанку. Я лег на нее и вслушался в собственное тело.

Вернее, в чужое. Я ощущал его до последней косточки. У меня вроде был над ним контроль – поворачиваясь на бок, я не сомневался, что делаю это сам.