Я принял оружие обеими руками, поклонился барону и громко выкрикнул:

— Покорнейше благодарю, ваше высокопревосходительство!

— Скажите несколько слов, — предложил Унтербергер.

Горло внезапно пересохло. Я повернулся к замершему плацу и посмотрел на строй.

— Рад стараться за Веру, Царя и Отечество! — голос слегка охрип. — Только не я один достоин этой награды. Она принадлежит и тем, кому не суждено было вернуться домой из Новой Москвы.

Несколько мгновений над плацем стояла тишина.

Потом строй грянул:

— Любо!

Я вернулся на место, приложив руку к медали на груди.

Следом вызвали Семена.

— Бирюков Семен Трофимович!

Рыжий вышел вперед. По распоряжению Корфа Сема получил такую же шашку с серебряным прибором за мужество при защите русских поселенцев в Сагалло.

Церемония продолжалась еще около получаса. Награды получили многие казаки: за беспорочную пограничную службу, отражение хунхузских налетов, спасение товарищей.

Наконец офицер раскрыл последний футляр.

— Атаман станицы Лончаково Огородник Денис Иванович!

Огородника в Хабаровке не было. Наградное представление зачитывали в его отсутствие.

Дениса Ивановича наградили Георгиевским крестом за руководство обороной Лончаково, отражение крупного хунхузского нападения, личное мужество и продолжение командования после ранения. Отдельно упоминались годы службы, укрепление станицы и забота о людях, но основанием для награды было именно боевое отличие.

Футляр и наградной лист под расписку принял Овсянников.

— Вручите лично, — сказал Унтербергер.

— Так точно, ваше превосходительство.

На этом церемония завершилась.

Над плацем разом прокатились команды. Округа один за другим снимались с места, уводили коней, приготовительные разряды выстраивались возле наставников.

Я еще раз глянул на серебряную медаль. Семен наполовину обнажил подаренную шашку и придирчиво осматривал клинок.

— Добрая сталь, — заключил он. — Не бутафория какая для парадов.

— Убери, пока урядник не увидел. Прямо на плацу он обнову испытывать вздумал.

Рыжий нехотя вернул шашку в ножны.

Мы уже собирались идти к своим, когда дорогу нам преградил молодой штабной писарь.

— Казаки Громов и Бирюков?

— Они самые, — отозвался Семен.

— Велено обоим немедля явиться в штаб. Следуйте за мной.

Мы переглянулись. Прохор, стоявший неподалеку, вопросительно поднял брови.

— Ступайте, — разрешил Овсянников, услышав приказ. — Как освободитесь, сразу в расположение.

Писарь провел нас через опустевший край плаца к длинному зданию. У крыльца дежурили двое казаков. Из-за закрытых дверей доносились голоса офицеров, звон посуды и шелест бумаг.