адмиралов вокруг. Многие из них согласно кивали, явно разделяя мою точку зрения. В конце концов, большинство присутствующих еще недавно сражались бок о бок с теми, кого сейчас Граус обрекал на смерть. И мысль о том, чтобы расстрелять безоружных товарищей, претила им не меньше, чем мне. — По сути, «черноморцы» и примкнувшие к ним экипажи гарнизонных групп не нарушали никакой клятвы, а только исполняли приказания своего высшего начальства. Когда мы схватим диктатора и освободим столичную звездную систему, все эти люди готовы будут снова честно служить Российской Империи, — я говорил горячо и убежденно, стараясь достучаться не только до разума, но и до сердец своих слушателей. — Никогда они больше не будут служить нашей Империи! — отрицательно покачал головой Птолемей Граус. Его лицо исказила гримаса отвращения и ненависти. — Позже, я наберу в ВКС по-настоящему верные присяге экипажи… Первый министр говорил жестко, с нажимом, всем своим видом давая понять — его решение окончательно и обжалованию не подлежит. В его глазах пленные уже были мертвы, и ничто не могло этого изменить. Ни доводы разума, ни мольбы о милосердии. Граус не прощал предательства — ни своего, ни чужого. И не желал отступать от намеченного пути, каким бы чудовищным он ни был. — И все же, я прошу позволения набрать из самых лояльных к нам пленных, себе новый состав дивизии, — еще раз попросил я, не став сейчас спорить с первым министром, а желая во чтобы то ни стало сохранить жизни своим бывшим товарищам. Я понимал, что, возможно, переступаю последнюю черту, за которой терпение Птолемея лопнет окончательно. Что рискую навлечь на себя не только его гнев, но и подозрения в измене. Но выбора не было. Я просто не мог иначе — не после того, как своими глазами видел героизм и самоотверженность экипажей, обреченных теперь на бессмысленную казнь. — Даю вам слово, господин главнокомандующий, что не допущу ни одной попытки мятежа в своем новом подразделении. А что касаемо верности Российской Империи, то эти набранные мной «моряки» смогут вам сполна ее доказать в первом же бою с адмиралом Самсоновым. Милостиво сохраните им жизни, и вы увидите, что более преданных воинов не существует. Я говорил с надрывом, вкладывая в слова всю силу своей веры и убежденности. Я не был наивным мечтателем и прекрасно понимал, что многие из пленных могут затаить обиду, желание мести. Но твердо знал и другое — своим великодушием, готовностью дать им второй шанс, я привяжу этих людей к себе крепче, чем клятвой или страхом.