теребили богато расшитый золотом камзол. Он готов был сказать что угодно, лишь бы избежать страшной участи, уготованной ему победителями. Но Юзефович лишь презрительно скривил губы, глядя на это жалкое зрелище. В его глазах не было ни капли сочувствия к тому, кто еще вчера заносчиво повелевал судьбами миллионов. — Как же, непричастен! — громогласно засмеялся командующий Балтийским флотом. Его смех, резкий и хлесткий, эхом отразился от стен, словно удары бича. — Подобные небылицы ты будешь рассказывать судьям Военного Трибунала, который скоро соберется на Новой Москве-3 и объявит преступниками всех тех, кто помогал диктатору. Могу поспорить, что тебе, Юлиан Николаевич, одному из первых вынесут смертный приговор… Эти слова, произнесенные с ледяной уверенностью, словно нож вонзились в сердце Шепотьева. Перед его мысленным взором пронеслись жуткие картины грядущего возмездия — неумолимый трибунал, безжалостный приговор, позорная казнь в прямом эфире. Животный ужас сковал его тело, а из горла вырвался сдавленный всхлип. — Умоляю вас, адмирал, защитите меня! — сорвался Шепотьев на рыдания, уже не пытаясь сдерживать свой страх и отчаяние. Слезы градом катились по его щекам, оставляя жалкие разводы на некогда гордом лице. — Я сделаю для вас, что угодно, только отпустите. Все богатства, какие есть на моих кораблях, я отдам вам за свою свободу. В этот миг Юлиан Николаевич готов был отдать все — свое достоинство, свои сокровища, саму душу — лишь бы избежать праведного гнева Птолемея. Он стоял на коленях, сломленный и раздавленный, глядя снизу вверх на неумолимого адмирала и судорожно цепляясь за призрачную надежду на спасение. — Ты что, сумасшедший⁈ — удивленно воскликнул Карл Карлович, его глаза расширились от изумления, а брови взметнулись вверх. Он впился пристальным взглядом в трясущуюся фигуру Шепотьева, словно пытаясь проникнуть в самые потаенные глубины его сознания. — Или, что еще хуже, меня считаешь дураком⁈ Юзефович, не скрывая презрения, окинул взглядом роскошные одежды Шепотьева, его дрожащие руки, умоляюще сложенные в молитвенном жесте. В этот миг он видел перед собой лишь жалкую тень некогда могущественного сановника, готового на все ради спасения собственной шкуры. — Твое имущество и так уже мое по праву трофейного… — продолжал адмирал, каждое слово звучало как приговор, отсекая пути к отступлению. — К сожалению, у тебя ничего не осталось из того, чтобы меня заинтересовало… — Кое-что все же осталось, — быстро сообразив, пролепетал Шепотьев, его голос дрожал