вас, контр-адмирал Васильков! — выругалась она, откидывая волосы назад резким движением. — Это все твои проклятые стимуляторы, точно говорю! Медики тебя накачали, вот ты и скачешь, как на шарнирах! Ее слова были лишь защитой, за которой пряталась уязвленная гордость. Я видел это, понимал и не мог ее в этом винить. — Ты серьезно? — я опустил саблю, не сдерживая улыбки. Лезвие со свистом прорезало воздух, оставив легкий шлейф тепла. — Думаешь, я глушу химию, чтоб тебя уделать? Давай еще раз, когда твоя выдуманная отрава, по-твоему, выветрится. — Да-да, я тебя раскусила, — прищурилась она, ткнув мне пальцем в грудь, прямо в то место, где под костюмом скрывался один из шрамов. — И скоро докажу, что ты жульничаешь, вот увидишь! В это время в дверях появился Аякс Пападакис, наш храбрый и неуемный капитан «2525». Его круглое лицо, похожее на полную луну, сморщилось от недовольства, а руки взлетели вверх в привычном жесте раздражения — театральном, почти комическом, но ставшим его визитной карточкой. — Это что, я теперь ваш мальчик на побегушках? — пропищал он, топнув ногой. — Почему я, капитан третьего ранга космофлота Российской Империи, должен лично вас на завтрак звать, если вы переговорники вырубили? Мне за это не платят? Его возмущение было очень искренним. Я шагнул к нему, вешая эфес сабли на пояс, и бросая взгляд на Тасю. — Расслабься, мой друг Аякс, — сказал я, хлопнув его по плечу. — С жалованьем разберемся, благо империалов в контейнере у нас хватает. Он замер, его маленькие глазки заблестели, как звезды в космосе — жадные, голодные огоньки, разжигаемые мыслью о богатстве, после этого Пападакис потер ладони с такой алчностью, что я едва сдержал смех. Айк был предсказуем в своей жадности, и это делало его, как ни странно, надежным. Всегда знаешь, чего ждать от человека с прозрачными мотивами. — Вот это слова настоящего командующего! — оживился он, выпятив грудь, словно павлин перед демонстрацией хвоста. — Не то что тот скряга Гинце, от которого лишнего рубля не выпросишь! Сидит в своей лаборатории, заваленный бумагами, и даже не смотрит на меня, когда я про деньги заикаюсь! Он говорил с таким возмущением, словно неполучение денег было величайшим преступлением во вселенной. Может, для него так и было — ценности у каждого свои. — Ты уже и с Густавом Адольфовичем поругался? — усмехнулся я, наблюдая за его обиженной миной, делавшей его похожим на ребенка, у которого отняли игрушку. — Ага, говорю же, был в его чертовой лаборатории, — буркнул Пападакис, пнув