— Сука…

— Саша! Что случилось?

— Нас поимели, вот что случилось, — с трудом сдерживая злость, прорычал я.

Резко развернувшись, я быстро вышел из отдела. Происходящее имело под собой лишь одно объяснение. Поднявшись на шестьдесят седьмой этаж, прошёл по коридору до нужного мне кабинета. В этот раз не было вежливого стука и забавного вопроса, есть ли у него минутка. Если честно, мне было плевать, есть ли у него сейчас время или нет.

В момент, когда я зашёл, Роман сидел за столом и разговаривал с кем-то по телефону. Судя по всему, выражение на моём лице оказалось достаточно красноречивым, чтобы он понял, к чему всё идёт.

— Я перезвоню, — произнёс он в трубку, не сводя с меня взгляда, и, положив телефон на стол, спросил: — Хочешь о чём-то поговорить, Александр?

— Да, хотел спросить, какой нынче курс обмена к тридцати серебряникам?

— Не понимаю, о чём ты…

— Ой, Ром, давай только без этого дерьма, — закатил я глаза. — Где оно?

Роман несколько секунд молчал. Впрочем, пауза продлилась недолго. Открыв ящик своего стола, он достал из него тонкую пластиковую папку и положил на стол. Пальцем открыл её, так чтобы мне хорошо было видно Настей составленное ходатайства о закрытии гражданского дела.

На котором сейчас стояла подпись самого Романа.

— И? Как это понимать?

— Как следование интересам фирмы, — ответил он.

— Это с каких же пор интересы фирмы стали стоять выше интересов наших клиентов? — холодным, как лёд, голосом поинтересовался я.

— Тебе не кажется, что ты сейчас не те вопросы задаёшь? — в тон мне ответил он.

— Нет, Роман, не кажется. Почему? Мы уже выиграли это дело! За каким дьяволом нужно было сливать его в унитаз, прикрываясь идиотскими байками про конфликт интересов и прочую чушь?

— Потому что мы не можем себе позволить, чтобы стажёры, даже столь многообещающие, как ты, вели себя подобным образом, — произнёс знакомый голос у меня за спиной.

Ещё до того, как я обернулся, понял, кого именно увижу. Павел Лазарев зашёл в кабинет своего сына, но и не подумал прикрыть за собой дверь.

— Роман, будь добр, оставь нас.

Я даже не удивился, когда его сын молча встал и вышел из кабинета. Почему-то именно в этот момент мне это показалось абсолютно правильным, хотя и неприятным.

Мы остались наедине, но Лазарев не торопился с объяснениями. Вместо этого он стоял передо мной и молчал.

Жаль, что я не мог сейчас прощупать его эмоции. Мне бы очень хотелось понять, о чём именно он сейчас думает. Очень бы хотелось. Но такой возможности не имелось. Да и за своим лицом он следил настолько хорошо, что понять по его выражению что-либо было просто невозможно.