Скрипнула дверь, и очкарик тенью просочился в сарай. Он ступал тихо и старался не дышать.

«Где этот чёртов Енох!» — я уже начинал злиться.

Очкарик вышел на середину сарая и принялся судорожно оглядываться. Вдруг, он словно услышал что-то, подошёл к большой щели в противоположной от меня стене и принялся в неё заглядывать.

Пора!

Я неслышно скользнул к нему и изо всей дури шарахнул по его затылку поленом.

Он рухнул сразу, не издав даже звука.

— Ты что, убил его? — моментально материализовался Енох и укоризненно покачал лысой черепушкой. — В Писании сказано: никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нём пребывающей!*

— Ой, не зуди! — отмахнулся я и потрогал венку на шее очкарика. — Да живой он, живой.

— Что делать с ним будешь? — не унимался Енох.

Я пожал плечами: убивать придурка не хотелось, работа у него такая. Хотя с другой стороны, не пошел же он искусствоведом или библиотекарем, душа лежала именно к такому вот. Значит душа у него не очень. Но и оставлять врага в живых, да ещё такого мощного врага — не самое умное решение. Я в этом уже убедился: того же Епифана нужно было сразу прихлопнуть.

— Нужно подчистить ему память, — задумчиво сказал я. — Тогда не придётся его убивать.

Енох согласился, что было нечасто.

— Ты можешь? — спросил я.

— Что именно?

— Стереть ему последние воспоминания?

— Ты же знаешь, что нет! — возмутился Енох, — Моня мог, но после того, как он начал материализоваться, и ты загнал его в тот труп — уже не может.

— И что делать? — расстроился я, — я не хочу его убивать. Но, наверное, придётся…

— Ты ведь уже удалял воспоминания! — вспомнил Енох, — помнишь, у тебя в той книге заклинание какое-то было, ты его читал и человек сразу забывал последние события? Ты на хозяйке флигеля тренировался, помнишь? И на Татьяне, и на Изабелле…

— Книга спрятана, — кивнул я, — нужно срочно её достать.

— А с ним что делать? — спросил Енох.

— Слушай, ты можешь порыскать тут по окрестностях, поискать подвал какой-нибудь или яму?

— Зачем искать, в соседнем амбаре есть подвал, довольно глубокий и заброшенный. Здесь недалеко.

Я, кряхтя, и проклиная всё на свете, перетащил связанного разорванной на длинные жгуты гимнастёркой очкарика. Остатки ткани сунул ему в рот в виде кляпа.

— Тяжеленный, гад, — возмущённо посетовал я, перетаскивая гада. — На казённых харчах отожрался.

Енох заржал, как конь. Ну да, ему хорошо, тащить же мне приходится.

Труднее всего было опустить его в глубокий погреб, где не было лестницы, чтобы не переломать ему руки и ноги. Но как-то справился, хоть и семь потов с меня сошло.