Впрочем, единственная причина, по которой я не представился ей — мое нежелание раскрывать свое инкогнито. Мое путешествие было тайным, а рассчитывать, что спутница будет держать язык за зубами, точно не стоило.

И еще — эта девчонка совершенно не умела подчиняться. Там, где любой другой спутник научился бы держать язык за зубами, прятать взгляд и стараться не привлекать к себе внимания, она — несмотря на свою слабость и хрупкость — продолжала дерзить и отчаянно не желала принимать свое положение.

А меня это почему-то злило все меньше, хотя я никогда не был терпеливым или милосердным. Но эта девушка странно на меня влияла. Я позволял ей куда больше, чем должен был, чем она имела права — чем я мог позволить кому бы то ни было.

Защитить ее от фетхов; делиться с ней едой и вещами; позволить ей уговорить меня подать нищему; оплатить ее покупки, которые она выбирала сама; поселить ее рядом. Пустить ее в ванну, в конце концов! И бороться с нелепым желанием зайти к ней. Почему у меня вообще возникло желание взглянуть на обнаженную свою спутницу? Меня не интересуют женщины, человеческие — тем более… Ведь та единственная, кого я мог бы желать, давно мертва.

А затем было пробуждение, самое странное в моей жизни.

Впервые за долгое время меня не мучили кошмары. И мои ощущения в момент пробуждения… Меня окутывало тепло, я чувствовал себя в безопасности и непривычном комфорте. Мне казалось, это часть восхитительного сна, я не желал просыпаться. И пробудившись, несколько мгновений наслаждался тем, что это состояние не ушло вслед за сном. А затем осознал, что меня обнимает спутница. Человеческая девушка. Враг. Рабыня. Полыхнула ярость, туманя сознание, я едва не убил ее. Но меня остановили. Остатков самоконтроля хватило, чтобы осознать — маленькая римия говорит правду. Пожар, вилетона, бегство — все это прошло мимо меня, но я им поверил. И с неохотой вынужден был признаться себе, что спасся только благодаря вмешательству Анны. Можно тешить себя мыслью, что я был достаточно в себе, чтобы не взваливать на нее свое спасение целиком, но меня грызли сомнения. Скорее всего, я отключился. Анна вытащила меня из пожара, не имея для того никаких причин и мотивов, кроме своей доброты и благородства.

А я был готов ее убить, настолько сильна оказалась вспыхнувшая во мне ненависть, лишь разжигаемая стыдом от мысли, что мне понравилось такое пробуждение. И вместо благодарности я снова ее избил.

Я не хотел верить в то, что спутница спасла меня из пожара с риском для жизни. Не потому, что ничего не помнил — просто так было проще. Она — человек, и я должен ненавидеть ее, а потому не имею права на благодарность. Но и позволить ей страдать я не сумел, исцелив рану, которую получила она, вытаскивая меня. Слабая и хрупкая? Да, но отчаянной решимости в ней — на десяток сильных мужчин.