Пробегая обратно по панорамному коридору, подумал, что во время подготовительной фазы задания я постоянно смотрел на часы — чувствуя, что время утекает. Сейчас обстоятельства и обстановка подгоняют так, что даже время проконтролировать некогда. Хотя, чего там контролировать, даже получаса не прошло с момента нашего появления в полетном ангаре башни.

Пробежавшись от командного пункта обратно к портальному залу, на фоне постепенно разваливающейся центральной секции станции, мы подтащили Гольдштейна к девятой арке портала. Как раз в этот момент погасла иконка активного статуса Розенкранца, сумевшего ненадолго задержать охрану у шлюза неподалеку.

Здравомыслов уже положил ладонь на поверхность арки, крикнув Гольдштейну сделать так же. Темный творец-основатель немного замешкался, но глянув на меня все же сделал аналогично, активируя портал.

— Стойте, — попросил я, оборачиваясь в ожидании Воропаева. Кирилл только сейчас появился в портальном зале — один, без подопечного.

— Вперед-вперед! — немного истерично крикнул Здравомыслов, и мы все практически одновременно ввалились в арку жидкого металла.

Вышли в удивительно-знакомом месте: круглая комната без окон, с девятью арочными дверьми, проемы в которых заложены красным кирпичом. Вот только здесь нет знакомых мне надписей: «Не выходи из комнаты!»

Стандартное личное пространство для аватара метаверса, надо же.

Здравомыслов и Гольдштейн здесь преобразились, оказавшись в мантиях творцов-основателей — светлой и темной. Я появился в своем привычном тактическом военно-корпоративном наряде, а последним из арки вышел Кирилл Воропаев — в серой робе заключенного, с обычными металлическими наручниками на запястьях.

— А где этот? — спросил я, подразумевая второго вырванного из стазиса субъекта.

— Он умер, — пожал плечами Воропаев с непроницаемым выражением лица.

Выглядит темный эльф-ренегат совершенно спокойно и невозмутимо. За все время планирования операции ни единого вопроса, возражения, уточнения. Как будто или безвольно плывет по течению, или что-то знает, о чем я не в курсе.

Безымянного субъекта Воропаев скорее всего убил или просто бросил, чтобы не мешался. Правда, этот факт меня сейчас волновал не так чтобы очень, а Здравомыслов с Гольдштейном вообще на Воропаева внимания совершенно не обратили, глядя друг на друга.

Здравомыслов молчал, а Гольдштейн постепенно приходил в себя, возвращая себе подвижность тела и ясность мыслей после стазиса. Ему потребовалось несколько минут, пока он вернул нормальное дыхание и возможность говорить.

— Все не так плохо, конечно, — произнес темный основатель, спуская капюшон со своей лысой головы и глядя на меня. — Могло быть и лучше, но грех жаловаться, — добавил он уже с некоторым торжеством в голосе.