«Действительно, и что⁈ — мысленно спрашиваю себя. — Звать охрану? А если там никого нет? Надо мной будет потешаться весь Вавилон! Это еще полбеды, гораздо хуже, если те, кто охраняют дворец, как раз сейчас и находятся в моей спальне!»

Ответа у меня нет, как нет и понимания, что делать. Пользуясь моей нерешительностью, Зику высвобождает свою руку и, одарив меня ободряющей улыбкой, вновь берется за дверную ручку. Для пущей уверенности он передает мне светильник и толкает дверь.

Противно заскрипев, проворачиваются петли, и дверное полотно медленно поплыло вовнутрь комнаты. По-прежнему держа на губах улыбку, Зику делает шаг, и в этот момент его лицо искажается гримасой боли. Тело заторможенно начинает оседать на пол, и в неверном свете чадящего огня я вижу торчащий у него из груди нож.

«Твою ж мать!» — успеваю выругаться, и в тот же миг мои глаза упираются в глаза убийцы, стоящего по ту сторону дверного проема.

Дальше уже срабатывают рефлексы! Не раздумывая, я бросаю светильник прямо в эти глаза и, не дожидаясь результата, срываюсь с места. Сзади вспыхивает разлитое по полу масло, а я бегу по коридору в обратную сторону. В спину мне раздается яростный рев боли, а по стенам скачут отсветы огня.

Не оборачиваясь, припускаюсь еще быстрее, и в гулком топоте слышу чей-то отчаянный крик:

— Помогите! На помощь!

Не сразу, но до меня все-таки доходит, что это именно я ору; просто мой собственный голос мне незнаком. Бегу в полной темноте до тех пор, пока с разбегу не врезаюсь во что-то жесткое и холодное, а откуда-то сверху не раздается хриплый бас:

— Ты чего, парень⁈ Что случилось⁈

Может, капитан дальнего плавания и дал бы на этот вопрос исчерпывающий ответ, но тот ребенок, в теле которого я нахожусь, смог лишь пропищать:

— Та-а-ам! — И лишь через мгновение я все-таки смог выдавить: — Та-ам уби-ийца!

Потом уже был свет факелов, несколько стражников, сгрудившихся над трупом Зику. Убийцы, конечно, уже не было в комнате, но вонь палёных волос убедительно доказывала, что он здесь был.

Вскоре прибежала «моя мать», и мне пришлось рассказать ей всю историю по новой, естественно, без упоминания, куда мы с Зику ходили. Когда женщина наконец убедилась, что я цел, ее страх трансформировался в раздражение, и она напустилась на меня с упреками: «Куда это тебя понесло среди ночи⁈»

Всё, что я мог придумать, — это «я вышел по нужде». Наверняка сморозил глупость, потому как вряд ли в этом времени есть отдельные туалетные комнаты, а ночной горшок, вероятно, стоит у меня в спальне. В ночном сумбуре, к счастью, никто не обратил на это внимания, а начальник стражи и вовсе сгладил мою оплошность, сказав: